«Он с юности жил и горел «беларушчынай»: как жена Геннадия Буравкина спасла его от смерти и поехала в добровольную ссылку в Америку
28 августа 2021 исполнилось бы 85 лет Геннадию Буравкину. О знаменитом поэте вспоминает та, что еще в студенческие годы стала его Музой. Они прожили вместе более полувека. Он посвятил ей лишь одно стихотворение - знаменитые "Сінія арэлі", но ее образ присутствует во множестве его стихов. Она была рядом до последнего его вздоха и помогла осуществить предсмертное желание - увидеть последнюю книгу стихов...
- Сколько вас знаю, Юлия Яковлевна, вы и в быту говорите по-белорусски, хотя родом из Украины и даже было время, когда не то, что белорусского - русского языка не знали...
- Скажу вам больше: сразу по окончании университета я некоторое время даже преподавала в школе белорусский язык и литературу. Хотя действительно родом из Украины и в детстве жила с украинской бабушкой Васей, Василисой Алексеевной, в Черкасской области, в Умани. Наша семья переехала в Беларусь после войны, когда отец Яков Андреевич в чине капитана был демобилизован из армии и, оказавшись в Минске, решил тут остаться.
Поначалу мы жили в переулке Тихом. Тут я впервые и услышала белорусский язык. Помню, меня очень удивило слово «файна» - я еще гадала, что оно значит? И когда пошла в первый класс, то не знала ни слова не то, что по-белорусски, но даже по-русски. Однако в университет поступила на белорусское отделение филфака - у меня никогда не было проблем с языками.
- Всю жизнь прожив в Беларуси, скучали ли вы по Украине?
- Долгое время я едва не каждую ночь видела во сне и Умань, и бабулин дом. И когда приезжала в Киев, сразу переходила на украинский язык. И первым подарком, который купила для Геннадия в Киеве, был трехтомник Тараса Шевченко на украинском языке.
- А помните ли, как познакомились с Буравкиным?
- В университете. Сам Геннадий рассказывал, что обратил на меня внимание в студенческом буфете, но я, признаться, не заметила его и вообще целый год не обращала никакого внимания. Геннадий же говорил, что сразу увлекся мною. И даже стихи читал, правда, не лично мне, а с университетской сцены:
Цэлы тыдзень хадзіў я прыгнечаным,
Не гулялася,
не спявалася.
Кожнай раніцай,
кожным вечарам
Сэрцу нечага не ставала ўсё.
А сягоння,
зусім няпрошана,
Нечакана, неспадзявана я
Зноў убачыў цябе,
харошая,
Дарагая, нецалаваная...
Мне, конечно, было приятно. Правда, потом говорили со смехом: "Ты ж пайшла. І нічога не ведаеш ты, дарагая, нецалаваная..." А Геннадия прямо так и дразнили: "Дарагая, нецалаваная".
- Геннадий Николаевич говорил, что познакомились вы уже в студенческом театре, где он играл вместе с будущими академиком Львом Томильчиком и кинорежиссером, автором "Белых рос" Игорем Добролюбовым.
- Мы действительно играли вместе в студенческом театральном коллективе. Правда, я там играла совсем недолго - мама много работала, а надо было кому-то домашним хозяйством заниматься, ужин готовить, и она не позволила мне ходить на репетиции, хотя мне нравилась и сама атмосфера, и люди: Женя Гаркавый, Аркаша Рудой, Лева Томильчик, Игорь Добролюбов, Геннадий, который имел несомненные актерские способности - он с легкостью парадировал как друзей, так и преподавателей.
Все они были старше меня и уже тогда были интересными личностями. Геннадий так вообще выделялся среди остальных. Мы часто и много с ним беседовали, он читал мне стихи, свои и чужие. Он был очень начитанным и буквально "вливал" в меня "беларушчыну", которой уже тогда жил и горел.
- Надо полагать, эти разговоры и сблизили вас?
- Нас прежде всего сблизила его болезнь - на пятом курсе он внезапно заболел туберкулезом. Заболел, должно быть, потому, что отказался от помощи родителей, которые жили очень бедно. Он был такой худенький, что просто ужас! И вот как-то зимой заболел гриппом, который дал осложнение - воспаление легких. Его положили во 2-ю больницу, и профессор Белый (до сих пор помню это имя!) сказал: "Девочка, если хочешь иметь мужа, то должна его кормить, одевать и досматривать". По сути, он возложил на меня ответственность не только за здоровье, но и за жизнь Геннадия, - я поняла, что у меня просто нет права оставлять его. Это же как ответственность за ребенка, который болеет... Собственно говоря, это и решило мою судьбу.
- Сколько вам было лет?
- Девятнадцать. Я была совсем девочка, молодая и неопытная, которая и жизни-то не знала... Но я честно исполняла свою обязанность. Геннадий отдавал мне свою стипендию, на которую я покупала ему еду.
- Геннадий Николаевич рассказывал, что в палате было три десятка человек, семеро из которых за то время, пока он там лежал, умерли. Все были уверены, что красавица, что ежедневно навещает его, может быть только сестрой - соседи по палате не могли поверить, что симпатичная девушка будет добровольно навещать туберкулезника...
- К Геннадию действительно никто не приходил, кроме меня. Как-то заглянул один друг, но в тот день умер сосед по палате, и его тело еще не вынесли. Больше этот друг не приходил.
- Если никто не приходил, вы-то, Юлия Яковлевна, как отважились пойти?
- Я просто не могла не пойти - мы же с ним дружили...
«Когда Геннадий не побоялся догнать вора, это вызвало у меня огромное уважение»
- Он болел три месяца, с января по март. И вот поскольку виделись мы ежедневно, естественно, делались ближе. Когда же поправился, мы, взявшись за руки, пришли к моим родителям и сказали, что хотим пожениться. Это было 1 мая. Моя мать очень не хотела, чтобы я выходила за Геннадия - ее смущало его деревенское происхождение. Прямо она, конечно, об этом не говорила, но я догадывалась...
- А как Геннадий Николаевич ухаживал? В своей поэзии он не раз возвращался к молодым годам, как, например, в этом стихотворении:
О, прысады мінскія,
Балюстрады нізкія,
Кветнікі з цюльпанамі,
Лаўкі пад каштанамі.
Там ішлі мы поначы,
Ласкай сэрца поўнячы,
Дзелячыся з ценямі
Снамі-летуценнямі.
- Это такой поэтический образ юности и чистоты, но это лишь в поэзии все так романтично. В действительности этот этап нашей жизни не был страстный... Помню, что мы несколько раз были в кино, и на один из дней рождения Геннадий подарил мне золотое колечко. Я до сегодняшнего дня его храню... Помню еще, как однажды пришел на свидание, а от него неприятно пахло. Потом выяснилось, что друзья подшутили над ним и налили в бутылочку вместо одеколона пятновыводитель. Он же, летя на свидание, не заметил подмену.
Обычно Геннадий провожал меня после факультетских занятий домой. Мы шли по площади Независимости, которая тогда была площадью Ленина, по Михайловскому скверу, над речкой - наша семья жила тогда на улице Соломенной, теперь это район улицы Пулихова... Однажды - дело было зимой - мы как раз шли по проспекту, и вдруг какой-то байструк, содрав у меня с головы шапку (а шапка была дорогая и недавно купленная), бросился наутек. И Геннадий, догнав его, победителем вернулся назад. Это вызвало у меня огромное уважение - вот же, подумала я, не побоялся догнать вора!.. Эта история очень повлияла на мое отношение к Геннадию, но я об этом до сих пор никому еще не рассказывала...
- Геннадий Николаевич вспоминал, что за вами пытался ухаживать не только он, но и сын бывшего председателя Совета министров, который приезжал на шикарном отцовском "ЗИМе" - шестиместном автомобиле, на котором разъезжала исключительно партийная номенклатура. И пока ухажер вел задушевные беседы с вашей матерью, вы через окно сбегали из дома и шли гулять с молодым поэтом.
- Может, так оно и было, но я, честно сказать, не помню. Во всяком случае, через окно я точно не сбегала... (смеется)
- И что, как опять же рассказывал Буравкин, не бежали через окно, когда родители не дали вам благословения?
- Нет, и тогда все было иначе: мать, побросав мои вещи в чемодан и скрутив ковер, сказала, чтобы я не возвращалась. И - закрыла за мной дверь. Взяв мое скромное "приданое", мы пошли искать квартиру. Первым нашим жилищем была комната в квартире в деревянном домике на улице Коммунистической. Комнатки там были небольшие, по восемь метров. Там могли стать только кровать, шкаф и тумбочка. Кухня была общая.
Не получив родительского благословения, расписались уже через неделю. Свидетелями на нашей скромной свадьбе были моя подруга и Николай Матуковский, который пригласил нас в пельменную, где мы под "гамзу" съели по порции пельменей. Это вовсе не значит, что мы так уже любили пельмени, - просто не было денег на ресторан. У нас даже не было обручальных колец - мы позже их купили.
- И с матерью не помирились?
- Мы не виделась полгода, пока на Новый год не приехала из Украины бабуля Вася. "Що ти наробила?! Дитя вийшло заміж, а ти що наробила?!" - накричала она на мать. Так мы получили разрешение приходить к моим родителям в воскресные дни на обед. Для нас это было важно, поскольку жили мы впроголодь.
«В ЦК месяц не могли решить, что делать с Буравкиным и с ТВ, которое при нем стало белорусским»
- Вы вот, Юлия Яковлевна, ранее сказали, что хотя стихотворение про "дарагую, нецалаваную" Буравкин посвятил вам, но лично вам не читал. Он вообще часто посвящал вам стихи?
- Геннадий никогда не дарил мне стихов, кроме всем известного "Юнацтва сінія арэлі":
Яны прыглушана рыпелі
Сярод старых кашлатых ліп.
Мы тыя сінія арэлі
Зламаць нікому не далі б.
Это стихотворение нашей любви, когда отношения наши были еще искренние и романтичные...
- А какая из его книг вам наиболее дорога?
- Та, которую посоветовала ему собрать, - книжечка любовной лирики под названием "Пяшчота". "Зрабі, пакуль яшчэ свежыя твае пачуцці", - сказала я ему. Он и посвятил ее мне, но руководитель Госкомитета по печати Михаил Делец спросил у Людмилы Чигриновой, которая работала в комитете: "Что будем делать с посвящением?" - "А что в этом плохого? - переспросила она. - Это же его жена!" Однако книга вышла без посвящения - Делец вычеркнул его.
- Думаю, верно будет сказать, что судьба до пятидесяти лет будто оберегала Геннадия Буравкина - его служебная карьера упорно шла вверх: он работал сначала в "ЛіМе", затем в газете "Правда", возглавлял журнал "Маладосць", потом Белтелерадиокомпанию. Ему симпатизировал сам Машеров...
- Когда Геннадий возглавил Гостелерадио, его жизнь изменилась коренным образом. И в итоге уже через год стал знатоком телевизионного дела. Я была удивлена, как скрупулезно он ко всему подходил!..
Но, конечно, были и трудные времена, когда в результате белорусизации телевидения над Геннадием нависла угроза увольнения. Помню, его в тот день вызывали в ЦК, а он, мрачный, сидел за столом, перед ним стояла бутылка коньяка, и на все звонки он отвечал одно: "Нікуды я не пайду. Мяне няма. Пайшлі яны!.." Ему же грозили не одним только увольнением - это означало, что его исключат из ЦК, из Верховного Совета, из партии. Что его вообще могут вышвырнуть из жизни.
Неопределенность его положения длилась около месяца - все это время в ЦК, видимо, не могли решить, что делать с Буравкиным и с телевидением, которое стало белорусским. В итоге, вероятно, так ничего не придумав, оставили на своем месте.
- В другой раз Буравкин оказался в опале уже в перестроечные годы, когда, получив назначение Постоянным представителем Беларуси в ООН, был отправлен, по сути, в добровольную "ссылку" за океан. Тогда-то его служебная карьера и покатилась с горы. Более того, по возвращении в 1994-м он некоторое время оставался безработным, пока стал не министром культуры и печати, как обещал премьер-министр Кебич, а лишь замминистра...
- Когда Геннадий получил назначение на дипломатическую службу, ехать в Нью-Йорк не хотели ни он, ни я. И я сказала, что не поеду. На это Геннадий ответил: "Ну, і я таксама". В результате я согласилась...
А когда на родине начались перемены, Геннадий не раз писал прошения об отставке. Он жаждал вернуться в Беларусь, где в это время шли полным ходом белорусизация и возрождение. Но когда его просьба была, наконец, удовлетворена, оказалось, что тут его не очень-то и ждали. Помню, как успокаивала его: "Не - і не трэба. Наш час мінуў. Урэшце ў цябе ёсць літаратура"...
Заместителем министра культуры он проработал год. "Не магу я з імі!" - говорил не раз. И попросил своего друга Валентина Блакита, редактора "Вожыка", держать ему место в журнале. Так и стал потом заместителем редактора сатирического журнала. Надо же было на что-то жить - у нас не было больших сбережений...
Конечно, Геннадий чувствовал себя невостребованным. Сам он об этом не говорил, поскольку все нес в себе, но я чувствовала, что ему было невыносимо горько... Все-таки это не по-человечески - как поступали с ним в последние годы, делая вид, словно его не существует. Хотя он по-прежнему оставался в эпицентре общественной жизни - к нему постоянно шли люди. Однажды даже предложили баллотироваться кандидатом в президенты, но Геннадий отказался и даже со мной не советовался.
- Оглядываясь на прожитое, что вы скажете, Юлия Яковлевна: когда вы были наиболее счастливы?
- Это трудный вопрос, потому что жизнь такая длинная и разная... В ней было все - хорошее и плохое, радостное и горькое. Различными были и мои чувства. Не могу сказать, что этот огонь все время горел во мне... Может, я была наиболее счастлива, когда появились на свет сын Алексей и дочка Светлана?..
Все-таки в первые годы нашей совместной жизни все было иначе. Это уже позже любовь к литературе - как понимаю теперь - стала для Геннадия превыше всего. Литература, но прежде всего Беларусь были в его душе и сердце. Да и в моем отношении к нему со временем на первое место вышло уважение как к поэту, причем поэту подчеркнуто белорусскому. Кроме того, я очень уважала его за принципиальную гражданскую позицию, за его верность этой позиции...
Так что, не могу ответить на ваш вопрос. Я и сама не знаю ответа на него...
СПРАВКА «КП»
Геннадий Буравкин родился в 1936 году в деревне Шелятино (сейчас Тродовичи) Россонского района Витебской области. Закончил отделение журналистики филфака БГУ. С 1968 года был корреспондентом газеты "Правда" по БССР, с 1972-го - главным редактором журнала "Маладосць". В 1978 года стал председателем Госкомитета БССР по телевидению и радиовещанию. Лауреат Госпремии Беларуси (1980).
В 1990-94 годах был постоянным представителем Беларуси при ООН, в 1994-95 - замминистра культуры и печати. В 1995-2001 годах работал в журнале "Вожык". Несколько лет возглавлял Таварыства беларускай мовы. Умер 30 мая 2014 года, похоронен на Восточном кладбище в Минске.
Автор книг "Дыханне", "Жніво", "Узмах крыла" и других, документальной повести "Тры старонкі з легенды", сценариев документальных фильмов. Многие произведения поэта положены на музыку.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
«В жизни хватало самого простого»: почему у Владимира Короткевича, Василя Быкова, Алеся Адамовича и Рыгора Бородулина на могилах появились валуны
22 июня - день памяти Василя Быкова, на могиле которого один из самых необычных надмогильных памятников в Беларуси - финский валун (читать далее)