«МАЛАХОВ ПОМНИТЕ КУРГАН? С ГРАНАТАМИ ТАКИЕ ШЛИ ПОД ТАНКИ»
«Мамаша, успокойтесь, он – не хулиган, он не пристанет к вам на полустанке. Война, мамаш, война… Малахов помните курган? С гранатами такие шли под танки» – эти строки Валентин Гафт, словно нарочно, написал про нашего героя. Знакомьтесь: народный артист России, ветеран Великой Отечественной войны, актер Театра им. Моссовета Николай Лебедев.
– Николай Сергеевич, даже не верится, что через полтора года вам исполнится 100 лет, что вы продолжаете трудиться в Театре им. Моссовета. Не верится, что в Великую Отечественную вы были на фронте с первого до последнего дня, сидели в пяти концентрационных лагерях, бежали из всех, прошли допросы «смершевцев» и МГБ. И остались живы….
– Тем не менее все это правда. Так оно и было. Бог меня хранил.
– Какой самый тяжелый день был для вас в вашей биографии ?
– Самый тяжелый? 9 мая. Я всегда стараюсь уехать из Москвы, отключаю телефоны. Хочу побыть один, послушать тишину. Я в этот день никого не хочу видеть. Я ведь с первых дней войны был на фронте, видел, сколько ребят погибло. Родился я в 1921 году. Официальная версия – из ста человек моих одногодок выжили трое, по неофициальным данным – один. Самое страшное, что они погибли ни за что, по безалаберности, по бездарности начальства.
– Где застала вас война?
– Перед войной в 1940 году я уже занимался в театральной студии у Хмелева, поступил в МТЮЗ. Оттуда меня взяли в армию в апреле 1941 года, еще до начала войны. А 22-го числа по радио передали речь Молотова, что война началась. Нас перевели в боевой порядок. Я был пулеметчиком, а пулеметов не было. Из оружия мне полагался только пистолет, но и его тоже не было. И вот в таком виде я пошел на фронт. Мы шли на запад. 29-го числа дали винтовку. В этот день был мой первый бой. В бою убило пулеметчика, и я вместо него сдерживал врага. Немцы начали наступать, и у меня кончились все патроны. Что я мог сделать для своей страны в тот момент? Только вытащить замок из пулемета и выбросить его.
– Как вы попали в свой первый плен?
– Это было под Уманью. Шел огневой вал, мы все время пытались задержать немцев. Контузило, мне забинтовали голову. Я попал в санитарку, оружие у меня забрали. А по дороге нас обстреляли. Так я оказался в плену.
Лагерь размещался в бывшей школе. Меня часто выручали неординарные поступки – видимо, помогало то, что я вырос в театре. Мама работала в Театре им. Моссовета, а отец – в Театре Корша, тогда знаменитом. Отец до войны служил у самого Щукина «хозяином» всего «Эрмитажа». И я, шутя, говорю, что если бы революции не было, то я сегодня уже бы был директором театра.
А тогда, в лагере, я на глазах у немцев подошел к местной врачихе, попросил меня перебинтовать. Она все поняла, рана-то уже затянулась. По дороге от врачихи делаю вид, что теряю сознание, падаю на пол, лежу. Подошедший немец меня подвинул ногой. А я уже был актер, знал, как должно вести себя тело человека без сознания. Немец решил, что с «доходягой» возиться не стоит, меня кинули с умирающими, а всех увезли.
Когда машины уехали, я подлез под проволоку – и бегом в лес, постучал в какую-то избушку. Хозяйка выкинула мне в окно рубашку и короткие штаны. Я снял военную форму, брюки подкатал и выкрасил грязью белые московские ноги, взял в огороде лопату и нахально, через немцев, через танки, медленно пошел по дороге через деревню. Ни один немец не обратил на меня внимания. Они думали, что какой-то местный дурачок идет с одной работы на другую. Вдоль деревни у домов стояли местные жители. Они все понимали, но молчали.
Я вышел в поле. Куда идти? И принял самое дурацкое решение в жизни – отправиться через Украину в окруженный Киев, где жила женщина, которую я любил еще до войны. Большего идиотизма было трудно представить. Мне надо было пройти 70 км, через полицию, жандармов, через наших, которые тоже могли расстрелять.
– И вас через какое-то время, конечно же, снова схватили?
– Схватили и привезли в Таращу. Устроили допрос. Поразило, что немцев обслуживали наши украинки, в шикарных платьях, – шел какой-то банкет. Меня привели туда, немец стал допрашивать и дал на глазах у одной из этих женщин пощечину: «А, коммунист, партизан!» Я понял, что это он перед ней так выпендривался. Посадили в подвал, там уже лежало два человека. На следующий день входит девушка лет 18, видимо из тех же украинок, и говорит совершенно безразлично: «Тебя отпустят, тебя будут допрашивать, а тебя, – показывает пальцем на меня, – расстреляют». Я помню, как меня поразил не сам факт, что расстреляют (юность не верит в смерть), а то, с каким абсолютным безразличием она произнесла эти слова.
– Наверное, это жуть – осознавать, что тебе осталось жить меньше суток?
– Я был молод и верил, что выкручусь. Но через какое-то время за мной все-таки пришел пожилой майор – видимо, меня ждал расстрел. Я не испугался: майор был чрезвычайно похож на моего отца, и, не удержавшись, я сказал ему об этом. И вдруг увидел, как у этого немца поменялось лицо, в нем проснулось что-то человеческое. Возможно, у него сын был в армии. По дороге немец зашел в комендатуру и потом повел меня не в ближайший лес, а в больницу, где меня оставили работать на волах. Вскоре я совершил неудачную попытку раздобыть в ближайшей деревне какие-нибудь документы…
– И вас снова отправили в лагерь. На этот раз это была Белая Церковь…
– Я понял сразу, что из Белой Церкви путь один – бежать. Потому что или забьют, или протянешь ноги от голода. Какая была лагерная еда? Сахарная свекла, вырванная из земли, нечищеная, с ошметками грязи, и грязная, с комками земли, вода. Все. Это причем на весь день.
К счастью, я не курил. Но я видел, как люди дрожали от нетерпения, когда немцы бросали бычок. Толпа людей бросалась, немцы смеялись, даже стреляли. Это было страшно смотреть.
Однажды немец оставил на выступе стены пачку сигарет. Думаю, нарочно. И один из заключенных ее взял. Ему назначили сто ударов палками каждый день. В первый день это был молодой здоровый парень, через неделю – скрюченный старик, который еле ходил.
Я попал на работу за семь километров. Это было самое страшное место: оттуда убежать было нельзя – наше бывшее артиллерийское училище, окруженное стеной, стоявшее в поле. Немцы там были злые, взвинченные.
– Совсем уже не такие, как в начале войны?
– Уже не такие. Водили заключенных просто: в правой руке оружие, в левой – длинная хворостина. Это было страшно. Мы валялись на полу. И там-то я однажды увидел сон: женщина – то ли мать, то ли это была Богородица, не знаю до сих пор, одетая в серую хламиду, не шла, а плыла по воздуху ко мне. И внутренний голос сказал: «Сегодня я уйду». На следующий день нас отправили на покрытую лесом гору. Человек пятнадцать. Было холодно, нас заставили собирать щепки для костра. Среди нас был «ботаник», который сел на землю, и пока с ним немцы разбирались, я медленно, медленно, вроде бы собирая щепки, начал тихонько спускаться с горы к дороге. Вижу: на дороге стоит группа пленных и немцы. Уйти дальше – некуда, вверх – назад к «своим». И я решил идти сквозь. Совершенно спокойно, вразвалку, через них. Немцы не обратили на меня внимания, что-то разглядывали около колодца. Я медленно шел вперед. Впереди – железная дорога, насыпь. Мне оставалось ее перейти, и тогда можно броситься бежать, прятаться. Но эти несколько сот метров были самыми долгими в моей жизни. В итоге я снова оказался на фронте.
– А еще вы были в концлагере в Орле…
– Да, когда снова попал в плен. В Орле сидел в одиночке. Меня направили в карантинный блок, старшим над перебежчиками. Причем чувствовалось, что их презирали сами немцы. Мы получали пайку хлебок из опилок. Ее делили на 4 части. Человек отворачивался, его спрашивали: кому этот кусок – он называл имя. И так «справедливо» распределялись куски. Они все время ругали советскую власть. Меня это дико бесило. Я однажды, от злости, словами из спектакля «Поднятая целина» по Шолохову, им бухнул: «Я еще доживу до тех пор, когда вас всех повесят». Это было красной тряпкой, мне хорошо всыпали и пошли жаловаться немцам, что я занимаюсь советской агитацией. Последовал допрос и одиночка. Из нее меня увезли дней за пять до взятия Орла. Посадили в вагон. Раздели, досмотрели. Но я умудрился провезти нож в том месте, где рукав пришивается к тужурке. Остановились на станции Познань. Долго стояли. Я валялся наверху на полатях и видел в окно одну и ту же картину – название вокзала Poznan, водокачка и часть моста.
Спустя десять лет после войны, будучи артистом Театра им. Моссовета, в шикарном международном вагоне я ехал с театром на гастроли в те же места. Поезд остановился на какой-то станции. Я выглянул в окно и вздрогнул: мы стояли на том же самом месте, что и в войну. И из окна международного вагона было видно название станции, водокачку, мост. Ощущение было страшное.
А тогда, в том военном вагоне, я попытался бежать, ножом прорезав дырку в полу. Но немцы не дураки, на станциях вставали охраной вокруг вагона. А наутро обнаружили дыру. Всех раздели, в соседнем вагоне тоже всех раздели и, согнав в один вагон, абсолютно голых, десять часов, стоявших плечом к плечу, везли до станции назначения.
Привезли в очень страшный концлагерь, бараки в земле. Там на заключенных испытывали какие-то медикаменты, говорили, что делают прививки. Но мы знали, что ничего хорошего ждать не приходится. Но снова случилось чудо, пока немцы разбирались с человеком, который сопротивлялся прививкам, я бочком-бочком прошел к выходу, мимо очереди, как будто мне укол уже сделали… Потом снова был фронт.
– Все это очень страшно. Что дал вам в последующей жизни страшный опыт концлагерей?
– Как ни странно, война и плен мне дали очень много. Очень. Я понял, что такое любовь, что такое смерть, что такое предательство, дружба, самоотверженность. Я все это видел, испытал на себе и знаю изнутри. А если я это видел и прошел, то все остальное уже не страшно. Я видел людей, которые спасались. Я сам спасал людей.
– Николай Сергеевич, ну а сегодня о чем мечтается?
– Я мечтаю о встрече с каким-то сценаристом, который написал бы о войне без изображения самой войны, а о судьбах людей покалеченных, в том числе и в послевоенное время, проверками КГБ. Я пришел с войны весь зажатый, перевернутый. Естественно, это отразилось и на моем характере, и на моей работе в театре. Меня тоже несколько раз допрашивали, но я был чист, мог по минутам рассказать свою историю. Это спасло от Сибири.
Но из-за того, что я был в плену, меня не брали ни в один театр. И я могу только поклониться в ноги Юрию Завадскому, который закрыл глаза на это и все-таки взял меня. Долгие годы потом я имел счастье работать на одной сцене с Любовью Орловой, Верой Марецкой, Николаем Мордвиновым, Ростиславом Пляттом. А с Валентиной Серовой мы просто были друзьями.
– Какие ощущения вы испытываете, выходя на сцену?
– Я обожаю молодежь и смею думать, что и она меня обожает. Есть такое поверье: если хочешь убежать от старости, окружи себя молодыми. У меня к ним товарищеское чувство, я за них болею, стараюсь с ними иметь душевные отношения, привить то, что я сам некогда получил от больших мастеров.
Елена Булова.