«Уморить 30 млн русских». Что бы сделал с нами враг, если бы смог победить?
«Они пришли сюда с чёткой задачей освободить "жизненное пространство" для немецких колонизаторов. Освободить от нашего народа — в прямом, физическом смысле слова. В первый год после оккупации предполагалась смерть 30 млн советских граждан».
О том, почему нацистская Германия напала на СССР именно 22 июня 1941 года и что помогло остановить этот смертоносный каток, накануне 85-летия начала Великой Отечественной войны aif.ru рассказал известный военный историк, кандидат исторических наук Алексей Исаев.
«Автором стратегии был Геббельс»
Виталий Цепляев, aif.ru: Алексей Валерьевич, есть версия, что Гитлер выбрал для атаки на Советский Союз время летнего солнцестояния, следуя своему увлечению оккультными науками...
Алексей Исаев: Нет, это неправда. По первоначальному плану войны, сверстанному еще в 1940 году, нападение на СССР было назначено на 15 мая. И только ход Балканской кампании вермахта заставил сдвинуть этот срок на июнь. Судя по немецким документам, рассматривалось несколько возможных дат, и в последний момент выбрали именно 22 июня. Оккультизм тут точно не при чем — выбор был сделан на основании достаточно прагматичных расчётов по выдвижению и сосредоточению войск, накоплению материальных ресурсов.
— Словосочетание «нападение на СССР» всегда сопровождается прилагательным «вероломное». То есть подчёркивается, что Германия сначала напала, и только спустя час официально объявила нам войну. Было ли это исключением из военной практики 20 века? Разве в других случаях агрессоры поступали по-джентльменски?
— Нападение называют вероломным тогда, когда до него одна сторона не предъявляет другой никаких претензий, которые можно было бы обсудить и попытаться найти иное, дипломатическое решение. К тому же в 1939-м Германия и Советский Союз подписали договор о ненападении — знаменитый пакт Молотова-Риббентропа. И предполагалось, что отказу от этого соглашения всё же будет предшествовать какая-то дипломатическая прелюдия. Но этого не было сделано, в отличие от многих других конфликтов. Например, СССР с 1938 года вел переговоры с Финляндией по поводу территорий, и только после провала этих переговоров в 1939-м загремели пушки. Соответственно, и от Германии Москва сначала ждала каких-то дипломатических демаршей, но их не последовало. Берлин хранил гробовое молчание в ответ на все наши вопросы по поводу перемещений немецких войск на границе. А потом сразу, без объяснений, нанес полномасштабный удар главными силами. Как считается, автором такой стратегии был Геббельс, известный мастер манипуляций. Расчет был сделан на то, что нелогичное поведение Германии введёт Советский Союз в заблуждение и ослабит его сопротивление.
— Неужели такое поведение никого в Кремле не насторожило? Упорно не верили в нападение?
— В Москве резонно предполагали, что Германия сначала попробует добиться решительного разгрома британцев в Африке и на Ближнем Востоке, либо даже высадит десант на Британские острова. Будет ковать железо на Западе, пока горячо, чтобы Лондон не успел укрепить оборону. Со стратегической точки зрения это было бы логично. Поэтому до начала июня в Москве считалось, что в 1941 году война с Германией нам не грозит. Но это было ошибочное суждение... Нельзя сказать, что в нападение вовсе не верили. Скорее, до последнего надеялись его избежать. Разосланная в войска в ночь на 22 июня Директива № 1 призывала быть во всеоружии, но не поддаваться на провокации и не давать повода немцам объявить СССР агрессором. А переломным моментом, после которого вероятность нападения стали оценивать как очень высокую, стало 10 июня. В этот день были отданы распоряжения выдвигать к границе стрелковые корпуса, которые находились в глубине Киевского и Западного особых округов — в ответ на перемещения и концентрацию германских войск на этой границе. Объяснения немцев — мол, таким образом они «прячут войска от британских бомбардировок», «отводят их на отдых и восстановление» — выглядели убедительными только до определенного момента.
Провал «Барбароссы»
— «Враг будет разбит, победа будет за нами» — этими словами зампред Совнаркома Молотов закончил обращение к советскому народу, вышедшее в радиоэфир в 12 часов 15 минут 22 июня. Насколько твердой была вера в победу? Или в первые дни разговоры о возможном поражении все же звучали?
— Нет, никакой растерянности в те дни не было. Об этом говорят чрезвычайные меры, принятые сразу после нападения Германии. В первый же день Великой Отечественной Президиум Верховного Совета СССР объявил мобилизацию военнообязанных на территории 14 военных округов из 17. Руководство страны верило в возможности Красной армии. В то, что даже если мы встретили войну не вполне готовыми, то сможем собраться и дать отпор. Первое постановление Госкомитета обороны, после того как этот орган был создан, касалось организации производства танков Т-34 на горьковском заводе «Красное Сормово» — это предприятие должно было стать третьим, выпускавшим такие машины.
Конечно, реальность в первые месяцы войны оказалась очень суровой, нашим войскам приходилось отступать. Никто не думал, что немцы смогут осуществлять такого масштаба окружения, как, например, Киевский котёл, в который попали более 450 тыс. наших солдат. Что будут такие огромные потери людей и техники. Но панических настроений не было. Примечательный факт: когда Тимошенко прибыл на Западный фронт, он не встал в глухую оборону, а попытался перехватить инициативу, нанес контрудар под Лепелем, который, правда, не увенчался успехом. Была уверенность в том, что нам удастся удержать нацистов на Днепре. Я бы даже сказал, что в августе 41-го Сталин демонстрировал бОльшую уверенность в победе, чем в августе 42-го, когда мы не могли остановить немцев, рвавшихся к Сталинграду. В августе 41-го вождь верил в то, что мы сейчас людей поднимем, вооружим и остановим врага. И эта вера была вполне обоснованной.
— Какие решения после начала войны помогли затормозить натиск гитлеровцев? Что у врага пошло не по плану?
— По плану «Барбаросса» предполагалось разбить Красную армию в промежутке между государственной границей и реками Западной Двиной и Днепром. Но немцы натолкнулись на упорнейшее сопротивление, и уже на рубеже Днепра советские войска дали им новый бой — Смоленское сражение, которое затормозило наступление вермахта. Фактически это означало провал блицкрига, планов захватить Москву за 10-12 недель. А если говорить об эффективных мерах советского командования, то они называются «перманентная мобилизация». Когда уже в конце июня было сформировано 15 дивизий из кадров НКВД, в начале июля — ещё 56, следующий блок стрелковых дивизий создали в августе. Именно этим — созданием новой двухмиллионной армии на замену той, которая погибла в котлах, — удалось предотвратить полный разгром.
— Каким было соотношение сил в первые дни войны?
— 40 советских дивизий на границе попали под удар 100 немецких, гораздо лучше вооруженных. Результат был предсказуем... Выровнять соотношение сил нам удалось только благодаря той самой перманентной мобилизации, которая никакими довоенными планами не предусматривалась. В начале зимы наши войска уже на 10% численно превосходили немцев.
Затопить Москву. Или уничтожить голодом и холодом?
— Как сам противник оценивал первую фазу войны? Когда к нему пришло понимание, что блицкрига не будет?
— Франц Гальдер, начальник Генштаба сухопутных войск, еще в начале июля хвастал, что война выиграна, противник разбит, и дальше, дескать, вермахт будет занимать русскую территорию чуть ли не в железнодорожных эшелонах, без боя. Но уже в августе он это мнение поменял. Никакой эйфории немецкое командование больше не испытывало. Они, конечно, еще надеялись разгромить Советский Союз до наступления холодов. Предполагалось оставить в России всего 40 дивизий, имевших зимнее обмундирование. А остальные 80 вывести обратно на Запад — большую часть расформировать, вернув рабочие руки в промышленность, другие же переключить на разгром британцев. То есть, по замыслу немцев, две трети задействованных в нападении на СССР сил уже к зиме им бы не понадобились. Остался бы, по сути, огромный оккупационный гарнизон на линии Архангельск — Астрахань.
Но уже осенью они осознали, что этот план проваливается. Пожалуй, последний всполох эйфории у врага случился, когда в октябре он сумел разбить Западный и Резервный фронты под Вязьмой. Считалось, что теперь Москва беззащитна, и её можно взять голыми руками. Но в ноябре фронт был восстановлен, и настроения в Берлине поменялись. Кто-то из генералов даже предлагал оставить попытки наступать на нашу столицу, вместо этого перейти к обороне и ждать весны.
— Что нацисты планировали сделать с Москвой, если бы им удалось ее взять?
— Окружить и уморить голодом. Это была концепция Гитлера, которую попытались реализовать и в случае Ленинграда. Москву ждала такая же жестокая блокада. Штурмовать город враг не планировал, не столько понимая, какими потерями для него это может обернуться, сколько следуя своим планам геноцида советского народа. Вермахт рассчитывал уничтожить Москву голодом и холодом.
— Правда ли, что рассматривался вариант полного разрушения города после того, как сопротивление будет сломлено?
— Идея затопить Москву водой с водохранилищ, превратив ее в сеть озер, обсуждалась — но, скорее, это были какие-то застольные разговоры, а не конкретный военный план. Как не было и задокументированных планов устроить, например, парад вермахта на Красной площади. То, что какие-то части везли в обозах парадную униформу и чуть ли не отпечатанные билеты на парад, — это из области городских легенд.
— Но, в любом случае, победи Гитлер, ничего хорошего бы не ждало ни Москву, ни всю страну.
— Это совершенно точно. Потому что они пришли сюда с чёткой задачей — освободить «жизненное пространство» для немецких колонизаторов. Освободить от нашего народа — в прямом, физическом смысле этого слова. В первый год после оккупации предполагалась смерть 30 млн советских граждан. Были расчёты, что у поверженного СССР будет изъято продовольствие в пользу Европы, в результате чего эти 30 млн — из 190-миллионного населения — умрут от голода. А там уж как пойдёт... Партизанского сопротивления, в случае полного разгрома Красной армии, немцы не опасались — без подпитки извне оно было бы быстро раздавлено. Так что масштаб катастрофы, которую мы предотвратили, даже сложно себе вообразить.