Митрополитический выбор. Как Москва сделала первый шаг к статусу столицы

700 лет назад, 4 августа 1326 года, был сделан первый и самый главный шаг на пути, который привёл к созданию того государства, в котором мы живём. В Московском Кремле было заложено первое каменное здание города — Успенский собор.

Казалось бы — что с того? Как наличие каменного храма может повлиять на создание и становление нового типа государства, которым стало Московское княжество, объединившее впоследствии все русские земли? Однако нужно понимать, что годом ранее именно в Москву переехала кафедра митрополита всей Руси — и именно этот небольшой тогда город впервые стал центром всей духовной жизни страны. А строительство Успенского собора закрепило этот статус.

Незавидное положение

А ведь, что называется, ничего не предвещало такого развития событий.

Положение и статус Московского княжества среди прочих русских областей на рубеже XIII и XIV столетий можно охарактеризовать грубой, но точной поговоркой: «Сзади, да в том же стаде». Тверь тогда гордилась богатым волжским торгом, Ростов — древностью и «учёностью книжной», Рязань — воинской славой «удальцов и резвецов, узорочия рязанского»... О Владимире и говорить нечего — стольный град великого княжения и резиденция митрополита всея Руси. То есть средоточие и власти, и святости сразу.

В Москве ничего подобного не было. Если она чем-то и выделялась среди прочих городов, так это именно своим незавидным статусом: «Град, чудный кротостию». Однако бывают удивительные моменты, когда на весах истории именно кротость и отсутствие претензий перетягивают и силу, и славу.

Кстати, тот первый Успенский собор и был именно таким. Маленький и тесный, он не шёл ни в какое сравнение с другими каменными русскими храмами (неслучайно в конце XV века его разобрали и возвели новый, дошедший до наших дней). А тогда коекто даже посмеивался над московским князем Иваном Калитой, который вздумал тягаться с прочими городами.

Интриги князей

Но его строительство было вопросом принципа. Всё дело в человеке, который очень хотел, чтобы в Москве был построен каменный храм. Звали того человека Петром (иногда Петром Ратенским — по месту его рождения на реке Рате, что на Волыни).

В 1305 году именно он стал митрополитом Киевским и всея Руси, что вызвало крайнее неудовольствие больших политиков того времени.

Обстоятельства этого назначения таковы, что стоит рассказать о них подробнее.

Русские князья к тому моменту отлично понимали, что власть светская крепка лишь тогда, когда действует рука об руку с властью духовной. А ещё лучше, если представитель духовной власти — лицо подчинённое. Поэтому когда в 1305 году умер предыдущий митрополит всея Руси, то тверской князь Михаил (получивший годом ранее великое княжение Владимирское) отправил на утверждение в Константинополь своего ставленника игумена Геронтия. А князь Галицкий и Волынский Юрий отправил туда же игумена Петра (Ратенского) с расчётом, что его назначат главой отдельной Галицкой митрополии.

Однако в Константинополе подобные фокусы были известны. Удовлетворение этих просьб могло для начала привести к усилению просителей, а в перспективе — к их обособлению и созданию самостоятельной Церкви. И потому поступили с истинно византийским лукавством: Геронтию отказали, а Петра сделали митрополитом не Галицким, а сразу Киевским и всея Руси.

С формальной точки зрения решение было идеальным. Хотели русского митрополита? Пожалуйста! Пётр — уроженец Волыни, а Волынь — русская земля. Галицкий князь хотел, чтобы его земляк получил митрополию? Извольте! Получил, да не местечковую, а всей страны.

Однако Михаил Тверской, бывший тогда Великим князем, не мог примириться с тем, что вместо его избранника чин митрополита получил какой-то волынский выходец. И принялся мстить. В Константинополь полетел донос, подписанный тверским епископом Андреем. Донос содержал одно из самых тяжких для православной церкви обвинений. Нового митрополита всея Руси объявляли погрязшим в грехе симонии, то есть в продаже и покупке церковных должностей. За такое полагалось не просто извержение из сана, но и анафема. Реакция Константинополя была правильной. На Русь отправился чиновник патриарха для дознания и суда.

Рука Москвы

Сторону обвинения на суде в 1309 году представляла Тверь. Никто из князей тогда не поддержал митрополита. Никто, кроме Москвы. Но Пётр был оправдан целиком и полностью. Обвинения с него сняли. Он вновь обрёл всю полноту духовной власти и реальную политическую силу, которая была фактически равна силе любого из князей.

Подвешенным оставался только один вопрос: как митрополит будет распоряжаться такими возможностями, чью сторону примет?

А он не принимал ничью сторону: путешествовал по «всея Руси, утверждая истинную веру в христианах» и не касался политики. Причём первой и главной локацией обозначена как раз его малая родина. Позже путешествия стали вынужденными. Кафедра и резиденция в Киеве были небезопасны — южная Русь в те годы стала проходным двором для ордынцев и литовцев.

И всё чаще он останавливался в Москве, где у него никто ничего не требовал и не пытался сделать его своим орудием. Москва ему была рада просто так, не прося взамен ничего конкретного.

Краеугольный камень

При жизни митрополита Петра Москва не получила ни привилегий, ни особого статуса, ни доли в митрополичьих доходах. Однако она стала центром русского православия. По церковным правилам полагалось, чтобы митрополит жил при своей кафедре. Вслучае Петра было два варианта — Киев и Владимир. Однако он избрал Москву.

За несколько месяцев до смерти, весной 1326 года, Пётр обратился к московскому князю Ивану Калите с просьбой: «Если успокоишь старость мою и возведёшь здесь храм Богоматери, то будешь славнее всех иных князей, и род твой возвеличится, кости мои останутся в сем граде, святители захотят обитать в оном, и руки его взыдут на плечи врагов».

И это пророчество сбылось. Пётр в переводе с греческого — камень. Митрополит всея Руси Пётр сделал Москве поистине царский подарок. Его прах в каменной гробнице был вложен в стену Успенского собора. Теперь каждый человек знал, что Москва — это тот самый город, на который указал святитель, а род Калиты станет славнее иных князей.

А образованные русские люди понимали, что этот поступок глубоко символичен. Пётр Ратенский стал тем камнем, на котором воздвигнуто величие Москвы — «града, чудного кротостью».