Наш человек: 110 лет назад родился Борис Андреев
Материал опубликован в январском номере журнала Никиты Михалкова «Свой».
«Когда артист слышит слова «Свой, наш человек!», — это ли не высшая оценка его творчества», — размышлял на склоне лет лауреат двух Сталинских премий Борис Андреев. «Любовь к искусству у меня — мальчишки из города Саратова, родившегося в рабочей семье, — проснулась неожиданно рано, — вспоминал Борис Федорович в мемуарах. — Любительский спектакль, на который привел дядя, сцена, множество людей, огни, музыка — все это произвело огромное впечатление, неизгладимое, запомнилось как праздник!
И, начав свою жизнь слесарем-электриком на комбайностроительном заводе, я сохранил радостную мечту об искусстве, стремился участвовать в художественной самодеятельности, посещал драматический кружок — тут и приглянулся одному из своих будущих учителей — Ивану Артемьевичу Слонову, замечательному русскому актеру, с его благословения долгий путь в искусстве начался».
Борис Андреев родился через полгода после начала Первой мировой войны. С пятнадцати лет вкалывал на производстве. Параллельно оканчивал школу рабочей молодежи и театральный институт. Будущего кумира миллионов кинозрителей трудовой коллектив поддержал стипендией. «В 1937 году наш завод выпустил 1738 комбайнов и одного актера! Желаем тебе успеха в твоей новой работе — иди, выступай, покажи, на что способен рабочий при советской власти!» — напутствовало Бориса начальство, а тот поступил в Саратовский драмтеатр имени Карла Маркса, лелея тайную мечту.
«Лет семи-восьми, впервые попав в кино, я углубленно был занят вопросом: живой человек в фильме или нет? Как только в зале гасили свет, я ящерицей подползал к экрану и, когда там появлялись люди, пытался схватить их за башмаки, юбки, брюки», — рассказывал Борис Федорович много лет спустя.
Столицу он вначале покорял во вспомогательном составе «Мосфильма». Устроился туда рабочим, однако же был взят на заметку самим Пырьевым. «Однажды мне показали для отбора на эпизодические роли трактористов группу молодых парней, — вспоминал маститый постановщик. — Среди них ростом, фигурой и широким лицом с несколько раскосыми глазами выделялся один — в белой «капитанке», матросской тельняшке и небрежно накинутом на плечи пиджаке. Я побеседовал с ним, внимательно наблюдая его во время разговора, и тут же объявил, что буду пробовать на одну из главных ролей в новой картине. Дал сценарий, назначил репетицию. Выйдя из комнаты, Андреев от волнения залпом выпил графин воды и громко заявил ассистентам: «Ерунда все это! Не пойду я к вам, не справлюсь!»... На другой день вовремя пришел на репетицию и показал недюжинные способности».
«А ведь я приглашал его на Клима Ярко», — зачем-то признался ассистент режиссера и тем самым навлек на себя гнев шефа. «Это какому же кретину могло прийти в голову пригласить такую шалопутную человеческую особь на роль героя-любовника?! Клим Ярко — урожденный Крючков с Красной Пресни! А вот Назар Дума теперь будет Андреев с Волги!.. Он же рожден для того, чтобы прийти в искусство и уйти из него Назаром Думою! Клим Ярко — урожденный Крючков с Красной Пресни! — кричал Пырьев. — А вот Назар Дума теперь будет Андреев с Волги — он же рожден для того, чтобы прийти в искусство и уйти из него Назаром Думою!».
В августе 1939 года «Трактористы» стали безусловным лидером проката, а незамысловатый производственно-любовный сюжет — сокровищницей волшебных превращений. Метаморфозы отразили дух эпохи больших — технологических, цивилизационных, социальных — прорывов, а обнажившаяся фольклорная основа придала оптимистической мелодраме былинный масштаб: просвещенный Добрыня учит уму-разуму лапотника Илюшу и разгильдяя Алешу, женится на Марьяне-искуснице и становится полноправным членом дружной богатырской семьи. Назар-тугодум оборачивается буйным озорником, шалопай Савка — обходительным, даже можно сказать, деликатным ловкачом, причем их дуэт так тонко обыгрывает типажность со сменой характеристических особенностей, что затмевает главных героев!..
Андреев с Алейниковым стали тогда самыми популярными артистами СССР и тандемом не разлей вода, проявившим себя во всей красе не только на съемочной площадке, но и за ее пределами. За первым закрепилось амплуа природного русского богатыря. За вторым — удалого дружка-затейника: вскоре он на спор женил Бориса на первой зашедшей в троллейбус девушке (с которой великий актер проживет всю жизнь).
Уникальная творческая совместимость друзей-партнеров еще раз особо порадовала советского зрителя после выхода на экраны шахтерской драмы Леонида Лукова «Большая жизнь», хотя популярность артистов имела и свою оборотную сторону. Широкая рабоче-крестьянская натура требовала размашистых, далеко не всегда оправданных жестов. Так, снимаясь в эпизодических ролях в картине Эдуарда Пенцлина «Истребители», Борис и Петр приехали в Киев, но остановиться в гостинице не смогли — не нашлось мест. С горя «посидели» в ресторане, а потом, пройдя сквозь стекло витрины, улеглись на кровати мебельного магазина на Крещатике. Досыпать пришлось в КПЗ, где Андреев повздорил с милиционером (тот не составит протокол) и залпом выпил чернильницу. От больших неприятностей народного любимца спас прибывший начальник отделения.
В начале Великой Отечественной войны Борис Федорович как-то раз выпивал в ресторане гостиницы «Москва» с двумя незнакомцами в штатском, пытавшимися его «учить жизни». Актер не сдержался и от души врезал «коучу» в морду, а затем укоротил и его ординарца. За нападение на генерала НКВД в военное время полагался расстрел, но вмешался главный зритель, Сталин, который изрек: «Пусть еще погуляет!»
В 1943-м артист «нагулял» творческую силушку в луковских «Двух бойцах». По признанию драматурга Евгения Габриловича, сценарий был слабым, Саша с Уралмаша изображался пунктиром, однако правда образа оказалась сильнее драматургии. «Борис Андреев доказал, что способен играть по самому большому счету, — напишет спустя годы кинокритик Татьяна Иванова, — не только умножать варианты своих упрямых парней, но и превращать их в выразителей самого народного характера, народной души, всколыхнутой войной, потрясенной, но непоколебимой. На смену жанру приходила эпичность».
В послевоенные годы андреевский образ обрел мощь в «Падении Берлина» Михаила Чиаурели и в пырьевском «Сказании о земле Сибирской». Вершиной эпических работ стала широкоэкранная былина Александра Птушко «Илья Муромец».
В ранних картинах громокипящий, басовитый, чуткий, отзывчивый актер зарекомендовал себя тонко интонирующим партнером, способным бережно донести до публики лирическую ноту своих героев. Теперь же в киносказке про главного русского богатыря он достиг классического масштаба, симфонического диапазона и в то же время явил миру трагический лик одинокого, взыскующего высшей правды героя. Чуть позже (в конце 1950-х) о ней тосковали в кадре председатель затопляемого колхоза из «Поэмы о море» Александра Довженко и вольный, партизанящий против большевиков сибиряк из фильма Владимира Скуйбина «Жестокость». В начале 1960-х брутальный, физически мощный индивидуалист-простолюдин уже не вписывался в жанровые рамки. Он то забрасывался в бушующую стихию «Пути к причалу» Георгия Данелии, то делался буйным анархистом «Оптимистической трагедии» Самсона Самсонова, то представал добряком Ерошкой в «Казаках» Василия Пронина (лучший, пожалуй, самый трагичный образ зрелых лет).
Лишь однажды, в 1954-м, Борис Федорович сыграл роль счастливого народного вожака — лидера дружной рабочей династии Журбиных. «Большая семья» Иосифа Хейфица была удостоена каннской награды за лучший актерский ансамбль. Спустя пять лет, на съемках «Жестокости», Андреева сразил тяжелый инфаркт. Актер не сдавался, басил на собраниях «Мосфильма»: «Я — как завод, артист государственного масштаба, дайте мне государственный заказ!» Будучи парторгом, отказывался платить партвзносы: «Поборы, поборы, а покажите мне, куда эти деньги идут!» Его побаивались, ему все чаще предлагали роли сурово-заботливых стариканов, а он и не отказывался. В последней своей главной роли, в «Моем деле» Леонида Марягина, показал талантливой молодежи, как нужно «жить в кадре».
Многочисленным поклонникам актерского таланта Андреева гораздо менее известна его главная творческая работа последних лет жизни. Среди коллег он прославился как самобытный мыслитель. О призвании, профессиональном долге актера Борис Федорович рассуждал так: «Имея сорокалетний опыт работы в кинематографе, я знаю, что человек на экране живой и что выражает он высшие человеческие радости и надежды. Да и зритель сегодня тоже отлично чувствует, как бьется в картине пульс, стучит человеческое сердце, ощущает напряженную работу своего разума...
Я всегда придерживаюсь святого правила: не любишь роль — не берись, ничего не получится. Не слышишь в ней светлого голоса — не сажай в душу: не взрасти колосу!.. Все свои роли, казалось мне, я любил поровну, в каждой из них находил свое особое, неповторимое зерно радости, в каждом зерне предвкушалось явление цветка еще неведомого и неповторимого...
Я глубоко убежден, что кинематограф в нынешней жизни — одна из плодотворнейших систем совершенствования природной сущности человека. Художественный кинофильм способен творить структуру духовного величия и совершенства в наивысших формах. После просмотра умной художественной киноленты зритель незаметно для себя укрепляет свою гражданственную позицию, отказывается от неверного взгляда или предубежденности. И нет сомнения, что хороший фильм заставляет тоньше чувствовать мир, дальше видеть и предвкушать само движение жизни. Поэтому я всегда — прежде чем взять роль в картине — думаю: а в какой мир я позову зрителя, какие чувства вызову в душе...
Наибольшую приверженность я испытываю к старой школе щепкинского направления. Пытаясь понять природу чувств, выражаемых в образе, я занялся изучением материалистической психофизиологии, увлекся трудами Павлова, Сеченова, Быкова... И над этими именно трудами работая, начал я понимать сущность теоретической сложности школы Станиславского, которая осознавала невозможность возбуждения в природе актера действительных жизненных чувств: они «ускользали» и при попытках вжиться в предлагаемые обстоятельства и при использовании метода физических действий.
Я начал ясно понимать, что во время игры никакого действительного жизненного чувства никогда из себя не выманю: эти усилия бесполезны, и не только у меня, а у любого актера. Но я могу как бы охватить себя воображаемым подобием любого переживания, и оно будет внешне соответствовать внутренней природе персонажа. В своем разуме я слагаю самую суть человеческого поведения, конструктивность, его соотнесенности с миром, природу его логики, идущей от особой, присущей ему или воспринятой им манеры... Я ни в чем не путаю и ни в чем не отождествляю себя с образом, не являюсь самим собою в предлагаемых обстоятельствах, но всегда и во всем выражаю образ другого человека средствами своих возможностей... Так что же это для актера: подделка, подражание или милое обезьянничанье, как утверждает Дидро? Нет, это — чувственное выражение своих точных знаний, необходимых для достижения художнических задач в искусстве. Это — выражение действительного чувственного процесса другого человека, созданное умением артиста, художника. Впоследствии — как бы ни были тяжки выражаемые им чувства — артист с радостью ощущает их как радостный результат своей деятельности творца, сумевшего подчинить собственной воле такой удивительный и сложный, трепетный мир чужих переживаний...
Для актера важна внутренняя, глубинная связь всех образов, им созданных. Здесь проявляются мировоззренческие, философские позиции актера — видна та единственная и главная мысль, которую он последовательно проводит через все этапы своего творчества. Для меня эта связь образов была очень важна: в каждой роли я стремился раскрыть типичные черты замечательного русского характера. И ни один образ не строился на пустом месте. Он имел предшественников, был их продолжение... Ибо, как видится мне на склоне лет, — я снимался все время в своей единственной картине — картине о человеческой душе».
Работа над фильмом оборвалась в конце Светлой седмицы 1982 года. «Как вы думаете, почему это я лежал на площади у врат храма, а вокруг было много-много народа?» — спросил Андреев у навестивших его в больнице жены и сына. В клинику Борис Федорович забрал с собой лишь тетрадку афоризмов, в которой до последних часов делился с потенциальным читателем сокровенными мыслями... Через несколько месяцев ушла из жизни и верная супруга. Посмертно вышедшую книгу воспоминаний назвали точно и по-андреевски емко: «Истины творчества».