С Днём Победы! Продолжение-2
0
118
Я знаю, что пишу то, о чём уже писала. Но, как я уже объяснила в прошлом посте, мне самой необходимо вспомнить всё, что было, может быть, в последний раз.
В июле молодёжь послали копать противотанковые рвы в Голосеевском лесу, перед лесом, это на окраине города. Нам показали, где и как копать, и выдали лопаты. Я принялась копать с вдохновением, очень старалась. Но так как я никогда в жизни ничего тяжелее ручки в руках не держала, то черенок лопаты быстро натёр мне на ладонях кровавые мозоли. Так что землекоп из меня получился неважный. Кормили нас сплошными деликатесами, тем, чего мы в мирное время не ели. Нас кормили ветчиной, беконом, дорогими сортами колбасы. Я так понимаю, что хотели израсходовать запасы продовольствия, чтобы немцам не достались. Там же, в лесу, стояла воинская часть, и военные с нами общались. Они питались тем же, чем мы, но им ещё и готовили, и они угощали нас горячей варёной картошкой.
Я уже когда-то писала, что в 16 лет, а 16 мне исполнилось за 3 недели до войны, я вдруг стала красивой. И это продолжалось в течение шести лет. В 1947 году я поступала в университет, ещё красивая. Дополнительным украшением были две тяжёлые косы длиной до пояса, выраженно-каштанового цвета. Мужчины на меня стали заглядываться, это было для меня непривычно, и я не знала, что с этим делать. В частности, наши соседи-военные ухаживали за мной. Мы ночевали под открытым небом, благо, погода была хорошая. На третий день один из военных сказал: «Прислушайтесь, это не разрывы бомб, это артиллерийская канонада. Немцы на подступах к Киеву». Услышав это, я оставила лопату и, не спрашивая ни у кого разрешения, ушла. Огородами, огородами я добралась до трамвая и вернулась домой. Мама спросила: «Вас отпустили?». Я сказала: «Нет, не отпустили, я сама ушла». Мама сказала с осуждением в голосе и даже с ужасом: «Ты дезертировала?!». Я объяснила, что в Голосееве слышна артиллерийская канонада, что немцы на подступах к Киеву, и нам нужно уезжать. Дома мне опять пришлось взяться за лопату. В нашем дворе мы копали щели, глубиной в человеческий рост, шириной метра два, а длиной метров шесть. Эти щели накрывали фрагментами старых заборов. От прямого попадания бомбы щель, конечно, защитить не могла, но говорили, что она защитит от осколков. Я не понимала, зачем нам от бомбёжек прятаться в щели, когда под всем нашим домом огромное бомбоубежище. Я думаю, что эти щели собирались использовать как окопы, когда в городе начнутся уличные бои. Я уже говорила, что никогда не спускалась в бомбоубежище и почему-то бомбёжек не боялась. А вот моя самая любимая и неразлучная подруга Люся, я о ней писала, мы с ней жили в одном подъезде и учились в одном классе, и были так привязаны друг к другу, что, когда на каникулах разлучались, то обе рыдали… Так вот, Люся боялась бомбёжек, ходила бледно-зелёная, с огромными глазами. Родителям пришлось увезти её к родственникам в Москву, там меньше бомбили. Встретились с Люсей мы уже после войны. Уговорить маму уехать было очень трудно. Я сейчас понимаю то, чего не понимала тогда. После событий 37-го года, после того, как папу арестовали, а её исключили из партии, уволили с кафедры, не дали защитить готовую диссертацию, у мамы началась депрессия, а в депрессии трудно принимать решения. Я говорила маме: «Немцы еврейских детей бросают под танки. Если ты хочешь увидеть, как гусеницы танка раздавят Феликса, то давай останемся. А если ты хочешь, чтобы Феликс и мы выжили, то давай всё-таки уедем».
Я долго маму уговаривала. Я в одном из последних постов писала, что, когда мы решили уехать, мама пошла попрощаться со своими друзьями Дыховичными. Сам Дыховичный был на фронте, а дома были его жена и дочь Таня, почти моя ровесница, чуть-чуть меня моложе, и редкая красавица. Мама сказала, что мы уезжаем, и спросила, когда они собираются ехать. А Дыховичная сказала, что уезжать не собирается. У неё дом - полная чаша, она его долго строила и, наконец, довела до совершенства, и она его не бросит. Когда мы вернулись из эвакуации, мама пошла к Дыховичным, хотя понимала, что их нет в живых, хотела у соседей узнать о их судьбе. Соседи рассказали, что, когда евреев гнали в Бабий Яр, пришли за Дыховичными. Таня сказала: «Подождите, я возьму пальто», ей ответили: «Пальто тебе не понадобится». Я убеждала маму уехать очень долго, проявила невероятное упорство и сама готовилась к отъезду. Я пошла в парикмахерскую, чтобы подстричься. Уход за такими длинными косами был трудной задачей, и я понимала, что в дороге, а, может быть, и там, куда мы приедем, содержать косы в порядке у меня не получится. Села в кресло, мастер мне сказал: «Вы хорошо подумали? Может быть, подумаете ещё?». Я сказала, что решила твёрдо. Мастер отрезал мне косы, не расплетая. Сказал, что сейчас он мне их завернёт, я сказала, что они мне не нужны. Мастер сказал, что такие волосы стоят денег. Я сказала, что не пойду же я на рынок, косами торговать, пусть они остаются в парикмахерской. Мастер меня поблагодарил. Со стрижкой у меня стало совсем другое лицо, я себя с трудом узнавала. Стриженая я себе больше нравилась. Когда я затягивала волосы в косы, лицо было очень обнажённым, а когда косы остригли, оказалось, что у меня вьющиеся волосы, кудряшки падали мне на лоб и на щёки. Я хочу сказать, что если бы не моё нечеловеческое упорство, то мы оказались бы в Бабьем Яре. Мама, наконец, согласилась уехать, и мы сложили два чемодана. Последнюю ночь перед отъездом я всю проплакала, ещё раз прощалась с папой. Я очень любила своего отца, и он меня любил. Мама больше любила Феликса, он был на неё похож. Когда Игорь Тареев впервые увидел их вместе, то сказал, что в жизни не видал подобного сходства, что у них не только лица одинаковые, но у них и походки совершенно одинаковые, вообще пластика, и всё прочее. А я была похожа на папу, и не только внешне. Папа очень много работал, я мало его видела, но я была уверена, что и на работе он думает обо мне. Он приходил с работы поздно, я уже спала, а утром перед уходом на работу он заходил в детскую и клал мне на подушку одну или две новые книги. Тогда выходила серия, что-то вроде «Золотой библиотеки детской литературы», и все книги этой серии папа покупал. Я, конечно, их прочитывала, но не эти книги были моим главным чтением. Я читала всё, что стояло на стеллажах. Я уже рассказывала, что на нижней полке стеллажа стояли папины книги по политэкономии. Я начала их читать в 10 лет, все прочла и разобралась. Дети могут во всём разобраться. У маминых друзей-химиков был сын, мой ровесник. У них на нижней полке стеллажа стояли книги по неорганической химии. Мальчик их все прочёл и разобрался в неорганической химии, говорил с родителями-химиками на одном языке. Я тоже обсуждала с папой проблемы политэкономии. Папа говорил маме: «Если бы мои студенты задавали мне такие вопросы, как Лина, я был бы счастлив, но у них вопросов нет». Знания политэкономии мне хватило на весь университетский курс. Я помню, в университете я написала курсовую по политэкономии и сдала преподавательнице толстую общую тетрадь. Она сказала, что мне не нужно было писать такую большую работу, у неё нет времени это читать, ей за это отдельно не платят. Я сказала, что она может не читать, а просто поставить мне зачёт. Я сказала: «Я сама ничего не придумала, я всё списала». Она спросила: «У кого списали?». Я сказала: «У основоположников марксизма». Она сказала: «Ах, у них? Мы все у них списываем и при этом допускаем серьёзные ошибки». …Ночью я плакала и прощалась с папой, мы не знали, что его расстреляли, приговор был – 10 лет без права переписки. Я думала, что в 1947 году он вернётся и нас не найдёт. Я плакала и говорила: «Папочка, найди нас. Ты умный, ты придумаешь, как организовать поиски…».
Благодаря моей настойчивости мы уехали из Киева, но очень много евреев в городе осталось. Вот почему они не уехали? Что город сдадут, было очевидно. А то, что Гитлер ставит своей задачей так называемое «окончательное решение еврейского вопроса», тоже все знали, но почему-то остались в городе. Как это объяснить? Просто не смогли оставить свой дом? Очевидно, между человеком и домом существует какая-то связь на физиологическом уровне.
Продолжение следует.
В июле молодёжь послали копать противотанковые рвы в Голосеевском лесу, перед лесом, это на окраине города. Нам показали, где и как копать, и выдали лопаты. Я принялась копать с вдохновением, очень старалась. Но так как я никогда в жизни ничего тяжелее ручки в руках не держала, то черенок лопаты быстро натёр мне на ладонях кровавые мозоли. Так что землекоп из меня получился неважный. Кормили нас сплошными деликатесами, тем, чего мы в мирное время не ели. Нас кормили ветчиной, беконом, дорогими сортами колбасы. Я так понимаю, что хотели израсходовать запасы продовольствия, чтобы немцам не достались. Там же, в лесу, стояла воинская часть, и военные с нами общались. Они питались тем же, чем мы, но им ещё и готовили, и они угощали нас горячей варёной картошкой.
Я уже когда-то писала, что в 16 лет, а 16 мне исполнилось за 3 недели до войны, я вдруг стала красивой. И это продолжалось в течение шести лет. В 1947 году я поступала в университет, ещё красивая. Дополнительным украшением были две тяжёлые косы длиной до пояса, выраженно-каштанового цвета. Мужчины на меня стали заглядываться, это было для меня непривычно, и я не знала, что с этим делать. В частности, наши соседи-военные ухаживали за мной. Мы ночевали под открытым небом, благо, погода была хорошая. На третий день один из военных сказал: «Прислушайтесь, это не разрывы бомб, это артиллерийская канонада. Немцы на подступах к Киеву». Услышав это, я оставила лопату и, не спрашивая ни у кого разрешения, ушла. Огородами, огородами я добралась до трамвая и вернулась домой. Мама спросила: «Вас отпустили?». Я сказала: «Нет, не отпустили, я сама ушла». Мама сказала с осуждением в голосе и даже с ужасом: «Ты дезертировала?!». Я объяснила, что в Голосееве слышна артиллерийская канонада, что немцы на подступах к Киеву, и нам нужно уезжать. Дома мне опять пришлось взяться за лопату. В нашем дворе мы копали щели, глубиной в человеческий рост, шириной метра два, а длиной метров шесть. Эти щели накрывали фрагментами старых заборов. От прямого попадания бомбы щель, конечно, защитить не могла, но говорили, что она защитит от осколков. Я не понимала, зачем нам от бомбёжек прятаться в щели, когда под всем нашим домом огромное бомбоубежище. Я думаю, что эти щели собирались использовать как окопы, когда в городе начнутся уличные бои. Я уже говорила, что никогда не спускалась в бомбоубежище и почему-то бомбёжек не боялась. А вот моя самая любимая и неразлучная подруга Люся, я о ней писала, мы с ней жили в одном подъезде и учились в одном классе, и были так привязаны друг к другу, что, когда на каникулах разлучались, то обе рыдали… Так вот, Люся боялась бомбёжек, ходила бледно-зелёная, с огромными глазами. Родителям пришлось увезти её к родственникам в Москву, там меньше бомбили. Встретились с Люсей мы уже после войны. Уговорить маму уехать было очень трудно. Я сейчас понимаю то, чего не понимала тогда. После событий 37-го года, после того, как папу арестовали, а её исключили из партии, уволили с кафедры, не дали защитить готовую диссертацию, у мамы началась депрессия, а в депрессии трудно принимать решения. Я говорила маме: «Немцы еврейских детей бросают под танки. Если ты хочешь увидеть, как гусеницы танка раздавят Феликса, то давай останемся. А если ты хочешь, чтобы Феликс и мы выжили, то давай всё-таки уедем».
Я долго маму уговаривала. Я в одном из последних постов писала, что, когда мы решили уехать, мама пошла попрощаться со своими друзьями Дыховичными. Сам Дыховичный был на фронте, а дома были его жена и дочь Таня, почти моя ровесница, чуть-чуть меня моложе, и редкая красавица. Мама сказала, что мы уезжаем, и спросила, когда они собираются ехать. А Дыховичная сказала, что уезжать не собирается. У неё дом - полная чаша, она его долго строила и, наконец, довела до совершенства, и она его не бросит. Когда мы вернулись из эвакуации, мама пошла к Дыховичным, хотя понимала, что их нет в живых, хотела у соседей узнать о их судьбе. Соседи рассказали, что, когда евреев гнали в Бабий Яр, пришли за Дыховичными. Таня сказала: «Подождите, я возьму пальто», ей ответили: «Пальто тебе не понадобится». Я убеждала маму уехать очень долго, проявила невероятное упорство и сама готовилась к отъезду. Я пошла в парикмахерскую, чтобы подстричься. Уход за такими длинными косами был трудной задачей, и я понимала, что в дороге, а, может быть, и там, куда мы приедем, содержать косы в порядке у меня не получится. Села в кресло, мастер мне сказал: «Вы хорошо подумали? Может быть, подумаете ещё?». Я сказала, что решила твёрдо. Мастер отрезал мне косы, не расплетая. Сказал, что сейчас он мне их завернёт, я сказала, что они мне не нужны. Мастер сказал, что такие волосы стоят денег. Я сказала, что не пойду же я на рынок, косами торговать, пусть они остаются в парикмахерской. Мастер меня поблагодарил. Со стрижкой у меня стало совсем другое лицо, я себя с трудом узнавала. Стриженая я себе больше нравилась. Когда я затягивала волосы в косы, лицо было очень обнажённым, а когда косы остригли, оказалось, что у меня вьющиеся волосы, кудряшки падали мне на лоб и на щёки. Я хочу сказать, что если бы не моё нечеловеческое упорство, то мы оказались бы в Бабьем Яре. Мама, наконец, согласилась уехать, и мы сложили два чемодана. Последнюю ночь перед отъездом я всю проплакала, ещё раз прощалась с папой. Я очень любила своего отца, и он меня любил. Мама больше любила Феликса, он был на неё похож. Когда Игорь Тареев впервые увидел их вместе, то сказал, что в жизни не видал подобного сходства, что у них не только лица одинаковые, но у них и походки совершенно одинаковые, вообще пластика, и всё прочее. А я была похожа на папу, и не только внешне. Папа очень много работал, я мало его видела, но я была уверена, что и на работе он думает обо мне. Он приходил с работы поздно, я уже спала, а утром перед уходом на работу он заходил в детскую и клал мне на подушку одну или две новые книги. Тогда выходила серия, что-то вроде «Золотой библиотеки детской литературы», и все книги этой серии папа покупал. Я, конечно, их прочитывала, но не эти книги были моим главным чтением. Я читала всё, что стояло на стеллажах. Я уже рассказывала, что на нижней полке стеллажа стояли папины книги по политэкономии. Я начала их читать в 10 лет, все прочла и разобралась. Дети могут во всём разобраться. У маминых друзей-химиков был сын, мой ровесник. У них на нижней полке стеллажа стояли книги по неорганической химии. Мальчик их все прочёл и разобрался в неорганической химии, говорил с родителями-химиками на одном языке. Я тоже обсуждала с папой проблемы политэкономии. Папа говорил маме: «Если бы мои студенты задавали мне такие вопросы, как Лина, я был бы счастлив, но у них вопросов нет». Знания политэкономии мне хватило на весь университетский курс. Я помню, в университете я написала курсовую по политэкономии и сдала преподавательнице толстую общую тетрадь. Она сказала, что мне не нужно было писать такую большую работу, у неё нет времени это читать, ей за это отдельно не платят. Я сказала, что она может не читать, а просто поставить мне зачёт. Я сказала: «Я сама ничего не придумала, я всё списала». Она спросила: «У кого списали?». Я сказала: «У основоположников марксизма». Она сказала: «Ах, у них? Мы все у них списываем и при этом допускаем серьёзные ошибки». …Ночью я плакала и прощалась с папой, мы не знали, что его расстреляли, приговор был – 10 лет без права переписки. Я думала, что в 1947 году он вернётся и нас не найдёт. Я плакала и говорила: «Папочка, найди нас. Ты умный, ты придумаешь, как организовать поиски…».
Благодаря моей настойчивости мы уехали из Киева, но очень много евреев в городе осталось. Вот почему они не уехали? Что город сдадут, было очевидно. А то, что Гитлер ставит своей задачей так называемое «окончательное решение еврейского вопроса», тоже все знали, но почему-то остались в городе. Как это объяснить? Просто не смогли оставить свой дом? Очевидно, между человеком и домом существует какая-то связь на физиологическом уровне.
Продолжение следует.