Поэт и власть
В наши дни биографии поэтов нередко интерпретируются в антигосударственном ключе. Например, Мандельштама принято однозначно представлять исключительно противником и жертвой правившего режима.
Поделиться взглядами относительно реальных взаимоотношений поэта и власти в суровые годы двадцатого столетия в Доме писателей собрались члены секции критики и литературоведения Санкт-Петербургского отделения Союза писателей. Свою точку зрения изложил участник заседания известный петербургский художник и писатель Евгений Антипов.
...Весь – откровенность,
весь – признанья медь
И зоркий слух, не терпящий сурдинки.
На всех, готовых жить и умереть,
Бегут густые хмурые морщинки.
Вот таким величественным, с морщинками, вошёл Иосиф В. Сталин в душу и в творчество Мандельштама.
Он свесился с трибуны, как с горы.
Бугры голов. Должник сильнее иска.
Могучие глаза решительно добры,
Густая бровь кому-то светит близко.
И я хотел бы стрелкой указать
На твёрдость рта отца речей упрямых,
Лепное, сложное крутое веко – знать,
Работает из миллиона рамок.
Однако, посветив густой бровью, Сталин сам указал Мандельштаму стрелкой – аккурат на Дальний Восток. Впрочем, Дальний Восток был не сразу, отношения двух гениев имели определённую эволюцию.
Список слушателей
Однажды, написав свой знаменитый – диссидентский! – стих про горца, Мандельштам стал с выражением читать этого «Горца» везде и всем. Почитал. Арестовали. «Кто посмел арестовать Мандельштама?» – написал на докладной Сталин. После того как онемевший в телефоне Пастернак собрата не защитил, Мандельштаму дали бумагу и попросили составить список слушателей. Попросили «стрелкой указать» тех, кто реагировал как-то особенно. Их тоже арестовали. Особо опасным слушателем оказался юный Лев Гумилёв (спасибо, Осип Эмильевич). От самых радикальных последствий того спасла резолюция вождя: «освободить и доложить». И хотя «Горца» принято считать роковым произведением О. Мандельштама, как раз тогда, в 1934 году, всё более-менее обошлось.
После ареста Мандельштама выслали в Приуралье, в Чердынь, что на Каме. Подумав, разрешили отбыть туда с женой. Ещё подумав, позволили выезжать куда угодно, и Мандельштам, лично ткнув пальчиком в Воронеж, перебирается в Воронеж. Проблем с билетами нет, зато есть какая-то бумажка от «самой влиятельной организации». Покупают билеты, на зависть остальным, в привилегированных кассах. Едут на пароходе, Осип в тишине читает Пушкина. В Воронеже Мандельштам выступает по радио, а ссыльные, общаясь с Мандельштамом, тщательно подбирают слова и вообще стараются говорить меньше. Чуток погодя, дабы оптимизировать процедуру поездок в Ленинград и Москву, Мандельштам переезжает в Калинин. Через год после рокового «Горца» у Мандельштама выступление в Ленинградской капелле. Чтобы восполнить творческую энергию, Осип Эмильевич едет по путёвке на курорт.
Персональная пенсия
Драматург Александр Гладков пишет в своём дневнике: «Мандельштам имел прямые контакты с Дзержинским, Бухариным, Гусевым (Гусев С.И. в 1919 году возглавлял разведку. – Прим. Е.А.). Ему помогали Молотов, Киров, Енукидзе. Он имел персональную пенсию чуть ли не с 30-летнего возраста. Когда он ехал на Кавказ, туда звонили из ЦК и просили о нём позаботиться. Вернувшись, он ходил снова на приём... Его посылали в привилегированные санатории и дома отдыха».
Тогда-то как-то сами собой и слагаются возвышенные строки, превращающиеся в огромные стихотворения, в оду.
И я хочу благодарить холмы,
Что эту кость и эту кисть развили.
Он рос в горах и горечь знал тюрьмы.
Хочу назвать его не Сталин – Джугашвили!
Иосифа Виссарионовича, похоже, такая высокая поэзия не восхищает. Его зоркий слух, не терпящий сурдинки, кажется, не на шутку оскорблён фонтанирующим пафосом. Все эти бегущие морщинки, светящиеся брови, могучие глаза со сложными веками, все эти узнавания отца и астматическая склонность «задыхаться, почуяв мира близость» умиления у Сталина не вызывают. И особенно раздражают ритмические сбои. В общем, хочет Мандельштам благодарить холмы – пусть благодарит. Во Владивостоке у нас есть холмы, Лаврентий Палыч?
Строго говоря, поехал Мандельштам к холмам не после диссидентского «Горца», а четыре года спустя, после подобострастной «Оды».
Банкет с Блюмкиным
Но ещё за двадцать лет до описываемых событий знаменитый Яков Блюмкин, имевший (хоть и левый эсер) колоссальный вес в ленинском правительстве, был арестован после кремлёвского банкета в связи с доносом (своевременной инициативой) Мандельштама. Мандельштам на том банкете пил мало, налегая на икру и пирожные, Блюмкин же выпил крепко, ну и достал кое-какие документы. Выделывался, говоря языком сегодняшним. А человек Блюмкин был непростой, и документы у него оказались соответствующие. Кстати, расстрельные списки утверждал именно Блюмкин. На следующий день Феликс Эдмундович тряс руку Осипу Эмильевичу со скупыми словами благодарности за проявленную бдительность.
Арестовать-то Якова арестовали, но, к ужасу мандельштамовскому, отпустили, ибо для революции Яков Блюмкин был фигурой знаменательной. Однако конфликт с Блюмкиным не стал для Мандельштама роковым. Впоследствии даже произошла встреча суперагента с поэтом, но без последствий. Осип только побледнел, как лебедь, а Яков зло потрогал щетину на щеках и протянул руку уважения. Ведь не всегда Блюмкин с Мандельштамом враждовали: ещё до конфликта Яков предлагал Осипу работу в одном учреждавшемся учреждении, которое, по словам Блюмкина, станет очень важным учреждением.
Ванны в «Англетере»
Говоря о беззащитности советских поэтов перед властью, уместно вспомнить один эпизодец из жизни самого беззащитного. Как-то брат Мандельштама набедокурил и был арестован. В страшное учреждение Осип пришёл без особого страха, с ходатайством, предлагал взять Женьку на поруки под свою ответственность. Ему отказали. Вопрос, впрочем, был решён через пару дней, когда к делу подключился Бухарин, но любопытна сама формулировка, с которой Мандельштам получил первоначальный отказ: «Нам неудобно будет Вас арестовать, если Ваш брат совершит новое преступление».
Хотя что тут неудобного – взять да арестовать. Всё-таки НКВД.
Из воспоминаний Эммы Герштейн можно узнать о странных предложениях Осипа, от которых Эмма – подруга семьи – отказалась. А предлагал он ей участие в неких перформансах: изображая ужас, она выбегает на улицу с криком «НКВД мучает великого поэта», в то время как Осип изображает сердечный приступ.
Ольга Ваксель: «Как человек Мандельштам был слаб и лжив».
А судьба сложная. То в разгар революции, когда население Петрограда с голодухи да от репрессий сокращается в пять раз, Мандельштам по несколько раз на дню принимает ванны в «Англетере» и в номер ему приносят молоко, то белые офицеры – как-то в Коктебеле – его ставят к стенке. То в литературном пайке от Максима Горького не обнаружит штанов, лишь одинокий пиджак, то снова снимает номер в «Англетере», но уже для встреч с любовницей (жена тогда сильно болела). То в Киеве его арестовывают за спекуляцию яичком, то вдруг, моложавый и трудоспособный, самый печатаемый (после Маяковского), но никогда не работавший и при советской власти книг не издавший, он начинает получать пенсию с уникальной формулировкой «за заслуги в русской литературе». (Пенсию назначил Молотов по ходатайству Бухарина, к которому Мандельштам по-дружески захаживал на чай.) А то, из соображений, должно быть, социального равенства, Мандельштам норовит что-нибудь украсть. Причём как у посторонних, так и у своих. На зоне же такая хроническая тяга к социальному равенству не оставляет шансов дожить до амнистии. И нет в зоне ни народного комиссара внутренних дел и петроградского главы Зиновьева с покровительством да ваннами – Григорий Евсеевич к тому времени сам оказался бешеным троцкистом и политической проституткой, ни Волошина с Кудашевой с их способностью успокаивать белых офицеров, ни прочего тенниса (в теннис – на курорте – Мандельштам играл не просто так, а с Ежовым). После того как Ежов был арестован, и Мандельштам отправился во Владивосток.
P.S. Для писательских нужд сталинизм построил пансионаты в Пицунде и Ялте, 22 дома творчества в самых экзотических местах необъятной страны; в 1934 году выделено 6 миллионов рублей для писательского посёлка в Переделкине…