Январский хронограф: как Горький у Шаляпина «литературным негром» трудился

Фото: Сергей Ведяшкин/АГН «Москва»

В 1812 году фонари — как и все прочее в городе — сгорели. Освещение восстанавливали долго и мучительно. До середины века его почти не было. О московской кромешной тьме Пушкин язвительно писал: «Когда Потемкина в потемках / Я на Пречистенке найду, / То пусть с Булгариным в потомках / Меня поставят наряду». Речь шла о писателе, которого Александр Сергеевич, мягко говоря, недолюбливал.

Более или менее сносно стали освещать Москву спустя почти четверть века после смерти великого поэта. В 1863 году в городе зажегся первый керосиновый фонарь. Сила света у него была восемь-девять свечей, в то время как у масляного «собрата» — одна, в лучшем случае — две.
На смену керосиновому пришел газовый, а первый электрический появился в 1880-м, получив название «русский свет». Так его именовали не только в Москве, но и по всему зарубежью. Горел он благодаря свече Яблочкова — изобретению уроженца Саратовской губернии. При всей своей инновационности и яркости (от 70 до 1500 свечей) эта «свечка» пожирала столько энергии, что до поры до времени уличное электрическое освещение было признаком роскоши.

Свеча Яблочкова

В начале ХХ века свечи Яблочкова стали вытесняться лампами накаливания, запатентованными другим русским ученым — Александром Лодыгиным. Впервые москвичи увидели их на коронации Александра III в 1883 году. На Колокольне Ивана Великого зажглись три тысячи лампочек. Ток в ту пору вырабатывали расположенные на другом берегу реки динамо-машины. Провода были проложены по дну.

Александр Лодыгин 

Первая электростанция — «Георгиевская» — заработала в 1888-м (теперь в этом здании находится Новый Манеж). Большой мощностью она не отличалась — вырабатываемой за сутки энергии сегодня хватило бы только на то, чтобы чайник вскипятить. Станцию закрыли после того, как в 1897-м появилась ее «сестра» на Раушской набережной — ГЭС-1.

Тем не менее до революции Москва освещалась в основном газом. В 1932-м последний газовый фонарь был заменен электрическим. В 1941-м в столице СССР ввели централизованную (первую в мире!) систему управления освещением. Главный пульт (ныне его можно видеть в музее «Огни Москвы») подавал сигнал в районные, после чего и зажигались светильники, а прежде фонарщики ходили от столба к столбу и включали рубильники собственноручно.

Через пару месяцев после введения в строй системы она — в условиях военного времени — послужила основой для управления светомаскировкой города. С конца 1941-го и в 1942-м фонари не горели вообще, а зажглись повсеместно 30 апреля 1945-го. Самуил Маршак откликнулся на это радостное событие стихами «Да будет свет».
Его, света, становилось в Москве после войны все больше, а поворотным в истории освещения стал 1975-й, когда начали устанавливать фонари с натриевыми лампами. Последние работают в городе и поныне, причем так, что наша столица считается одним из самых освещенных мегаполисов мира.

 

Фото: Кирилл Зыков/АГН  «Москва»

Перед Большим был Петровский

245 лет назад, 10 января 1781 года, в Москве открылся уже забытый Петровский театр, который считается «предтечей» всемирно известного Большого.

В день открытия «Московские ведомости» писали: «В удовольствие почтенной публике за нужное считаем сообщить для сведения, что огромное сие здание, сооруженное для народного удовольствия и увеселения... построено и к совершенному окончанию приведено с толикою прочностью и выгодностью, что оными превосходит оно почти все знатные Европейские театры. Что же до желаемой безопасности публичного сего дому касается, то в рассуждении оной, кажется, взяты все возможные меры и ничего не упущено, что могло бы служить к совершенному доставлению оной».

У Петровского, разумеется, тоже имелся в Белокаменной предшественник. Еще в 1750-е в Университете появилась труппа из студентов, носившая гордое имя «Вольный русский театр». Руководил им драматург, поэт, видный масон Михаил Херасков. С тех пор менялись названия, руководители и антрепренеры, распадался и возрождался в новых условиях и зданиях театральный коллектив...
Петровский получил свое название благодаря улице, на которую выходил фасад роскошного дома, построенного завзятым театралом, губернским прокурором князем Петром Урусовым. Вскоре театр натурально погорел, и ввергнутый в убытки вельможа передал дело английскому антрепренеру Майклу (Михаилу Егоровичу) Меддоксу. Тот приехал в Россию как механик, фокусник, эквилибрист, однако не на шутку увлекся драматическим искусством. Вложив личные средства, британец построил новое, похожее на крепость здание. Тут играли как вольные, так и крепостные актеры.
Петровский театр — с партером, тремя ярусами лож и галереей — вмещал порядка 1000 зрителей, являясь по тем временам одним из самых больших в мире. Аристократы заблаговременно обзаводились годовыми абонементами в ложи. Билеты на оставшиеся места продавали купцам, мещанам, студентам и прочим охотникам до такого рода зрелищ.
По злому року театральный дом в 1805-м снова сгорел. Но уже в следующем году указом императора Александра I в Москве была образована Дирекция Императорских театров, таким образом артисты бывшего Петровского стали, по сути, госслужащими с приличным жалованьем. В следующие восемнадцать лет они играли спектакли то в Доме Пашкова на Моховой, то у Апраксина на Знаменке, то в театральном здании у Арбатских ворот. Вторжение войск Наполеона прервало московскую театральную жизнь, труппа разбежалась (спустя два года была кое-как собрана). В 1824 году на месте сгоревшего построили новое здание по проекту Осипа Бове. Театр, который весь мир знает как Большой, был открыт в январе 1825-го.
В 1853 году очередной пожар уничтожил костюмы, декорации, музыкальные инструменты и архив труппы. На конкурсе проектов по восстановлению здания пострадавшего храма искусства победил зодчий Альберт Кавос. Очередное открытие вновь восстановленного Большого состоялось в 1856-м.

 

Дебют Федора Ивановича и мемуары от Алексея Максимовича

135 лет назад, 11 января 1891 года, в Уфе, в опере Станислава Монюшко «Галька» Федор Шаляпин дебютировал как профессиональный певец, исполнив партию Стольника..

Фото: РИА/Новости

В то время его и Алексея Пешкова, будущего писателя с мировым именем Максима Горького, уже связывало трехлетнее знакомство. Журналисты очень любят анекдот о том, как судьба впервые столкнула двух гениев лбами: в 1888-м они одновременно поступали в хор Серебрякова в Казани, но вместо получившего от ворот поворот 15-летнего Федора туда приняли 20-летнего Алексея, и якобы впоследствии артист едва ли не проклинал за собственную неудачу «долговязого парня с чудовищным окающим говором». В какой мере этот рассказ соответствует истине? Примерно наполовину. Во всяком случае правда в нем то, что юного Шаляпина действительно «забраковали» — из-за ломки голоса, а Пешков в упомянутой труппе пел — плохо и совсем недолго.

В дальнейшем их пути часто пересекались, и меж ними возникла крепкая дружба, которую они пронесли через много лет — практически до того момента, когда за рубежом увидела свет автобиографическая книга Федора Ивановича «Маска и душа». «Буревестника революции» в ней покоробило буквально все — в первую очередь потому, что над ранними шаляпинскими мемуарами «Страницы из моей жизни» вдохновенно трудился в качестве литературного негра сам Горький. Вот что в тех воспоминаниях повествуется от первого лица об уфимском дебюте великого исполнителя:

«Мне уже минуло 17 лет. В Панаевском саду играла оперетка. Я, конечно, каждый вечер торчал там. И вот однажды какой-то хорист сказал мне: «Семенов-Самарский собирает хор для Уфы — просись!» Я знал Семенова-Самарского как артиста и почти обожал его. Это был интересный мужчина с черными нафабренными усами. Они у него точно из чугуна были отлиты. Ходил он в цилиндре, с тросточкой, в цветных перчатках. У него были эдакие «роковые» глаза и манеры заядлого барина. На сцене он держался, как рыба в воде, и чрезвычайно выразительно пел баритоном. Барыни таяли пред ним, яко воск пред лицом огня.

Набравшись храбрости, я подошел к нему в саду, снял картуз. «Что Вам? Ага! Придите ко мне в гостиницу, завтра»... Я застал Семенова в халате. Лицо его было осыпано пудрой. Он напоминал мельника, который, кончив работу, отдыхает, но еще не успел умыться. За столом против него сидел молодой человек, видимо кавказец. Семенов-Самарский ласково спросил меня: «Что же вы знаете?»

Меня не удивило, что он обращается со мной на вы, — такой барин иначе не мог бы, — но вопрос его испугал меня: я ничего не знал. Решился соврать:

— Знаю «Травиату», «Кармен».
— Но у меня оперетка. «Корневильские колокола».

Я перечислил все оперетки, названия которых вспомнились мне, но это не произвело впечатления.

— Сколько вам лет?
— Девятнадцать, — бесстыдно сочинил я.

— А какой голос?
— Первый бас.

Его ласковый тон, ободряя меня, придавал мне храбрости. Наконец он сказал:

— Знаете, я не могу платить вам жалованье, которое получают хористы с репертуаром...
— Видите ли, — сказал я, — мне нужно столько, чтоб как-нибудь прожить, не очень голодая. Если я сумею прожить в Уфе на десять рублей, то дайте десять.

Кавказский человек захохотал и сказал Семенову-Самарскому:

— Да ты дай ему двадцать рублей! Что такое?

— Подписывайтесь, — предложил антрепренер, протягивая мне бумагу. И рукою, «трепетавшей от счастья», я подписал мой первый театральный контракт.

— Через два дня, — сказал Семенов-Самарский, — я выдам вам билет до Уфы и аванс.

Аванс? Я не знал, что это такое, но мне очень понравилось это слово. Я почувствовал за ним что-то хорошее».

Фото вверху: АГН «Москва»