«Криворожское знамя»

Print PDF

Как говорят, в саксонском городке Айслебен (Eisleben) живут самые упрямые и непокорные немцы. Здесь родился великий Лютер, здесь и в рядом расположенном Манфельдском угольном бассейне существовала одна из немногих неразгромленных гитлеровцами организаций КПГ, т.н. Антифашистская рабочая группа Средней Германии. В т.ч. все эти годы они хранили красное знамя, подаренное в 1928 г. немецким рабочим шахтёрами и металлургами Кривого Рога, и спасли от переплавки бронзового Ленина, вывезенного из Павловска, где стоял перед санаторием ВЦСПС. И как ни бились 12 лет гестаповцы и 2 месяца — американцы, перед передачей этой местности в советскую зону, их не могли разыскать. Когда время тех и других оккупантов прошло, и наконец пришли наши, их встречали местные жители с красным знаменем и Ленин на постаменте, как знак установления рабочей власти. Одним из первых актов которой стало не слыханное ранее в немецкой истории распоряжение СВАГ от 17.09.1945 г. о равной оплате труда женщин и молодёжи. И вторым, также впервые — отмена платы за обучение в ВУЗах. О чём см. заключительные главы исторического романа писателя-коммуниста Отто Готше «Криворожское знамя».

««Глава сорок седьмая

Утром американские танки стояли возле Заале. Широкими автострадами, тянущимися с запада на восток, передовые части американской армии обошли Гербштедт с севера и юга.

Красавец мост, перекинувшийся у Альслебена через Заале, погрузился в воду у западного берега. Искромсанные железобетонные арки и стальные опоры торчали из реки. Эсэсовские банды, разбросав на дорогах восточнее Заале мины и подрывные шашки, удрали в Кёинерн. Многие по дороге переодевались в гражданское платье, прятались в крестьянских усадьбах, укрывались, кто где сумел. Продвигающиеся на восток американцы не могли переправиться через Заале; их танки, машины и орудия скапливались на шоссейных дорогах и проселках, наводняя весь прибрежный район.

Вечером со стороны Гарца опять раздавалась перестрелка. Разрозненные отряды эсэсовцев тщетно пытались пробиться к Заале. Быстро наступающие американские войска выдвинули мощный заслон на запад. У восточных отрогов южного Гарца моторизованные части американцев воздвигли импровизированную оборонительную линию, задержав без особых усилий остатки гитлеровских частей: при первом же контрударе нацисты разбежались. По Гербштедту носились джипы. Пленных солдат и фольксштурмовцев сажали на грузовики и увозили. Танки двинулись дальше на восток. В тылу американской армии было сломлено последнее сопротивление распыленных подразделений фашистского вермахта

Для Минны Брозовской война окончилась, хотя между Заале и Эльбой, и особенно на Одере, жестокие бои продолжались. Не обращая внимания на ночную стрельбу, она сидела у приемника, ловя советские передачи. Кюстрин, Штеттин, Франкфурт, Зееловские высоты были взяты советскими войсками; форсировав Одер и прорвавшись вдоль Балтийского побережья, через Мекленбург и с юга, они гигантскими клещами охватили Берлин и начали штурм столицы.

Еще раздавалась по радио трескотня карлика Геббельса. Он говорил о скорой окончательной победе и призывал к последнему решающему удару. «Кого он призывает?» — мысленно спросила Минна.

Конец!.. Конец ужасам. Минна часто обсуждала с мужем, каким будет конец фашизма. Они надеялись, что первыми к мансфельдской земле прорвутся советские войска. Но американцы пришли раньше. Что теперь будет?

Минна измучилась. Населению еще запрещалось выходить на улицу, и люди сидели, притаившись, в погребах и убежищах. Но завтра она все равно пойдет в город, соберет мужчин и женщин, соберет старых товарищей мужа. Они сядут вместе, ни от кого не скрываясь, и посоветуются, обсудят, что делать дальше…

Она не сумела бы описать овладевшее ею чувство, ибо не смогла бы дать себе отчет в том, что, собственно, происходило в ее душе. Она не ощущала настоящей радости и облегчения; она, скорее, боялась. Она желала передышки, однако понимала, что это останется только желанием. Сколько уцелело людей, с которыми можно строить все заново? Их перечтешь по пальцам. Она чувствовала себя заброшенной, одинокой. Пыталась уснуть и не могла; была голодна, но не догадывалась о том, что ее мучает голод.

Минна прислушалась. Что это? Может, просто гудят перенапряженные нервы? Со двора донесся какой-то скребущий, шуршащий звук. Словно что-то тяжелое сползло по каменной стене. Минна припала ухом к оконному стеклу в кухне и услышала осторожные, крадущиеся шаги…

Она в страхе поспешила к двери. Поначалу хотела выбежать на улицу и звать на помощь. Товарищ, которого недавно прислал к ней руководитель тройки, просил ее быть осторожнее: в районах, занятых войсками союзников, недобитые «оборотни» в последнюю минуту расправляются с антифашистами.

Минна инстинктивно схватила старый нож для резки сала, который от бесконечной точки стал похож на шило. Кто-то подкрался к окну и, кажется, прижался к стеклу лицом?

Несмотря на штору, Минна физически ощущала присутствие человека за окном.

- Мама!..

Нож выпал у нее из рук. Она прислонилась к стене, чтобы не упасть. Старший!.. Это его голос…

Красные пятна выступили у нее на щеках. В этом человеке с запавшими глазами она едва узнала своего сына. Отто, напряженный до предела, стоял на кухне, сгорбленный, растерянный, все еще прислушиваясь к малейшему звуку. Скелет. Сколько времени не было известий от него? Минна думала, что потеряла его, что сына нет в живых; она скрывала свой страх, боялась с кем-нибудь говорить об этом, даже с собою.

Отто сел на скамейку, на которой любил сидеть в детстве. Мать придвигала тогда вплотную к нему стол, чтобы мальчик не упал. Сидел он здесь и подростком, а она порой не знала, чем его накормить. Его исхудавшие руки со сплетенными пальцами и сеткой вздувшихся жил устало лежали на клеенке. Он ждал, словно его позвали к обеду, и, чуть склонив голову набок, слушал: что делается там, наверху, в спальне?

Девятый день скрываюсь в наших краях,— рассказывал он.— На прошлой неделе был в Хельбре. Американцы еще стояли в Нордхаузене. Пришлось однако удирать — шпики согнали с места. Не знал, куда деваться. Потом явились американцы, но лучше не стало. Гоняли меня, как зайца. И американцы и немцы. Немцы — чтобы прикончить, американцы — чтобы забрать в плен. Будто мне мало еще досталось… Хватают каждого встречного, если он по виду годится в солдаты. С меня довольно, я сыт по горло. Пусть ищут других…

Минна обняла сына. С тех пор как Отто стал взрослым, она решилась на это впервые.

- Где они… спят?..

— спросил Отто наконец и кивком указал на потолок. Он так соскучился по жене и сыну.

- Все хорошо.

Отто слушал мать молча. Только изредка сжимал кулаки и глубоко вздыхал. Потом она сварила суп из оставшихся семи картофелин. Чистя их, Минна сама ощутила вдруг жгучий голод. Оба с волчьим аппетитом набросились на еду.

В большом чане закипела вода; Отто помылся. Мать старалась не смотреть на его истощенное тело. В стенном шкафу еще оставалась баночка с оленьим жиром Минна смазала царапины и болячки на спине сына, потом достала белье. Перед рассветом он улегся спать В свою постель. Когда мать часа через два заглянула к сыну, он крепко спал, а у полуоткрытого рта из-под подушки торчала рукоятка массивного пистолета.

Рассвело. Минна вышла на улицу. Из окон дома Бинерта свисали две белые простыни, прикрепленные к тем же полированным шестам, на которых прежде Ольга вывешивала флаги со свастикой. На подоконниках больницы висели простыни, торчали подушки, привязанные к половым щеткам, а с крыши опускалось на фасад широченное знамя Красного Креста. В нижней части улицы, где она, сужаясь, сворачивала к рынку, тоже трепыхались белые полотнища.

Итак, все сдались. В городе не прозвучало ни одного выстрела, хотя Бартель собирался мобилизовать на оборону всех горняков и даже угрожал расстрелять Барта в его собственной квартире, когда тот заявил, что болен. Горняки сидели дома; вот уже два дня, как шахта прекратила работу.

Улица была пустынна и тиха. Потом со стороны ратуши донесся скрежет танковых гусениц. Все загромыхало и забряцало так, словно помещичьих лошадей впрягли в паровые плуги и погнали по булыжной мостовой. Вскоре из-за угла показалась длинная серая труба, и на улицу выползло горбатое чудище.

Мимо него вверх по Гетштедтской улице промчался джип и остановился прямо у дома номер двадцать четыре. Минна не успела даже вернуться к дверям. Из машины выпрыгнул мужчина лет тридцати, в гражданской одежде.

- Фрау Брозовская?

Минна удивилась. Что ему надо? Откуда он знает ее? И что могло понадобиться от нее американскому офицеру, который, потягиваясь и расправляя онемевшие суставы, лениво вышел из машины и приложил руку к стальной каске?

Услужливый немец в сером костюме, назвавший ее фамилию, широким жестом, словно конферансье на эстраде, представил американского офицера:

- Капитан Уорчестер.

Минна выжидала. В своей серой шерстяной юбке, бумажной кофте в синий цветочек и в заплатанном фартуке она выглядела не очень представительной. Словно защищаясь, она спрятала руки под фартуком и встала на ступеньку.

- Вы первая немка в городе, которой наносит визит первый военный комендант Гербштедта, фрау Брозовская. Полагаю, я не ошибся?.. Капитан Уорчесгер просит вас дать ему кое-какие сведения…

Она стояла выпрямившись перед чуть насмешливо улыбавшимся офицером — ситуация его явно забавляла,— который был намного выше ее ростом, хотя и стоял на тротуаре, а она на ступеньке крыльца. Почему он пришел к ней? В городе много людей, у которым можно было бы все узнать. Мать тут же вспомнила о сыне. Неужели они ищут его, хотят забрать ее мальчика?

- Вы согласны ответить на несколько вопросов?

— Молодой человек говорил бойко и был очень вежлив. Потом он что-то сказал офицеру по-английски, и оба засмеялись.

- Сведения? — переспросила Брозовская.— Какие сведения могу я дать вам?

- Сейчас, минутку… Можно зайти?

Минна встревожилась. Ее сбила с толку вежливость гостей. Насильно врываться они, кажется, не собирались. Но что им надо? Опять обыск? Разве это уже не в прошлом?

В доме Бинертов распахнулась оконная створка. Выглянула Ольга. Из джипа вылез солдат и заговорил с ней, ужасно коверкая слова. Ольга мгновенно поняла его и впустила в дом. Ему нужны были яйца.

- Американским властям характеризовали вас как разумную женщину,

— обратился к Брозовской немец в сером.

- Кто характеризовал?

— невольно вырвалось у Минны. Небрежным движением руки он как бы отмахнулся от ее вопроса. Офицер, должно быть, начал терять терпение. Тихо, но решительно он сказал несколько слов:

— Речь идет о знамени. Нам стало известно, то есть мы знаем, что вы храните знамя…

— Здесь нет никакого знамени,

— отрезала Минна

— Вон там висят знамена, видите?

— Она показала на бинертовские простыни.

— О’кей,

— весело воскликнул капитан, когда переводчик перевел ему слова Брозовской. Он стремительно вошел в дом. Оба пробыли в комнате всего несколько минут. Американец не принял приглашения сесть. С интересом рассмотрел семейную фотографию, висевшую на стене, спросил, кто на ней изображен, где сейчас ее муж, сыновья, и предоставил переводчику задавать вопросы.

— О-о, концлагерь! — Минна поняла это и без перевода.

Ответы ее звучали все тверже. Переводчик был настойчив, но в конце концов в его голосе послышалось раздражение.

— Не понимаю, почему вы так упорно отрицаете, что знамя хранится у вас? Ведь капитан — фронтовой офицер, антифашист, он хочет помочь вам…

— Передайте ему за это большое спасибо.

— Ваше поведение непонятно. Нацистов больше нет, вам нечего теперь бояться.

— Кто вы такой, чтобы давать мне подобные ручательства?

— Минна чувствовала, как в ней растет уверенность.

Переводчик обиженно промолчал.

—  Идемте, мистер Дитерберг!

Капитан попрощался с седой хозяйкой, коснувшись каски указательным пальцем, и вышел, за ним — раздраженный переводчик, который успел прошипеть Минне в дверях:

— Что за упрямство! Как вы разговариваете с офицером оккупационных властей? У вас еще будут неприятности!..

Шофер джипа включил мотор. Из дома Бинертов выбежал,— в каждой руке по яйцу,— солдат и прыгнул на заднее сиденье. Когда машина развернулась, он из озорства швырнул одно яйцо в бинертовскую дверь.

К вечеру первый комендант Гербштедта покинул город, присоединившись к наступающим войскам. Они двигались беспрерывным потоком со стороны Вельфесгольца. Дети, стоявшие на обочине шоссе, с завистью смотрели, как солдаты вскрывали штыками консервы и с аппетитом поглощали ананасные ломтики. Ребятишки подбирали выброшенные банки и, вылизав сладкий сок, несли белые жестянки домой.

Какой-то солдат-негр, оскалив, словно хищник, ослепительно белые зубы, швырнул детям банку с пестрой этикеткой. Детвора бросились в драку. Рослый паренек, раскидав соперников, схватил банку и кинулся домой.

Отто все еще спал. Мать посмотрела на его исхудалое, несколько огрубевшее, посуровевшее лицо и тихо вышла из спальни.

Пусть отдыхает. Она заперла дом и пошла в ратушу. Жители один за другим выползали из своих нор. В центре большой группы украинцев, батрачивших у помещика, Минна увидела Шунке. Он спорил с одноногим чиновником учетного бюро — единственным, судя по всему, служащим муниципалитета, который осмелился прийти в ратушу.

—  Хорошо, что ты здесь, Минна

,— обрадовался Шунке.

— Надо что-то предпринимать. Вот этот несостоявшийся кавалер Рыцарского креста утверждает, что американцы назначили его временным бургомистром… Что ты на это скажешь?

Минна посмотрела на бледно-розовое лицо чиновника. Она знала его,— он выдавал ордера на одежду. Однажды, когда ей понадобилась материя для платья, он отказал ей и при этом ехидно спросил, для чего ей нужна карточка на промтовары… На левой стороне его пиджака светлым пятном выделялось место, где прежде были прикреплены орденская колодка и круглый значок со свастикой.

«Вполне возможно,— подумала Минна.— Американцы кого-нибудь да назначат. Но пока что американцев нет, тылы их только подтягиваются. И ратуша сейчас вроде «ничейной земли».

Сама удивляюсь, — ответила Брозовская. — Другие сидят еще в погребах, а этот тут как тут.

Но Шунке уже не слушал ее. Он внушал одноногому, чтобы тот немедленно помог разутым и раздетым украинцам.

На это я не имею полномочий,

— надменно ответил чиновник.

У вас их и не спрашивают,— сказала Минна.— Такие «уполномоченные» нам больше не требуются Убирайтесь отсюда. На ваше место найдутся люди с полномочиями!

— Я протестую! Меня пригласил господин Дитерберг…

Минна вдруг вспомнила, что американский капитан называл эту фамилию, обращаясь к переводчику. Выходит, бургомистра назначила комендатура.

— Так. Значит, это от вас господин Дитерберг узнал о знамени? На такие сплетни вы уполномочены?

Стуча протезом, чиновник заковылял из комнаты и направился в кабинет бургомистра. Все двери были распахнуты настежь.

— Сюда! Выход здесь!

— Минна показала ему дверь на лестницу.

Шунке, не зная, что делать, вопросительно посмотрел на Брозовскую. Какая-то украинская девушка взяла ее под руку.

— Правильно,— воскликнула она.— Так и надо.

Минна сказала Шунке, чтобы он отвел украинцев в магазин готового платья Гюнермарка,— там сейчас его супруга распоряжается,— и одел их всех как следует. Оформить это можно будет потом. В промтоварные карточки и ордера все равно никого не оденешь.

Брозовская прошлась по пустым комнатам ратуши. Кругом царил беспорядок. Хотя американцы нанесли сюда лишь несколько кратковременных визитов, мебель была перевернута, документы перерыты, везде валялись бумаги. Перед отъездом кто-то из солдат оставил на столе бургомистра нерукотворный сувенир…

Одноногий чиновник последовал совету Минны лишь после того, как на него прикрикнули украинцы; в руках он держал бланки ордеров и наверняка уселся бы в бургомистерское кресло,— он уже начал было приводить в порядок стол,— не помешай ему Шунке с украинцами.

О чем думали подобные люди? О праве на пенсию, о повышении в должности, о дальнейшей службе? Словно ничего и не изменилось. Вполне вероятно, что этот чиновник — бывший фельдфебель или эсэсовец, которому в придачу к орденам пожаловали гражданское пособие за потерянную ногу…

В комнате кассира Минна задержалась на несколько минут. Деревянный барьер свалили, массивный сейф стоял неповрежденный. Было видно, что его пытались вскрыть, но ничего не вышло. Здесь, в этой комнате, она провела самые страшные часы в своей жизни.

Минна вышла на улицу. Только теперь она заметила, что над ратушей развевается огромный белый флаг. Какая-то женщина рассказала, будто сама видела, как Меллендорф влез на крышу и ползал там, прикрепляя флаг. А через час сел на велосипед и был таков. Один, в гражданском платье. Остальные уже давно удрали. Он очень спешил.

Фасад дома Бартеля тоже был в белоснежном одеянии, хотя окна зашторены. Брозовская проходила мимо него как раз, когда обитатели барачного лагеря при Вицтумской шахте срывали вывешенные простыни на полотно. Из них получались хорошие рубашки.

И вообще Минна Брозовская видела сегодня много своеобразного. Так, в переулках и тупичках, где жили рабочие, было немного белых флагов. Зато на домах зерноторговца Хондорфа, Гюнермарка, где в опущенные жалюзи барабанили украинцы, на домах мясника и пекаря, Барта и Лаубе — всюду развевались простыни.

Некоторые возбужденные бюргерши, окружив Минну, со всей убедительностью пытались внушить ей, что присутствие ее мужа было бы сейчас как нельзя кстати. Ведь что-нибудь надо предпринимать. Да и у кого больше прав на это, как не у Брозовского? А потом эти иностранцы. Каждому в городе известно, что Брозовский всегда хорошо относился к ним. Именно это и ставили ему в вину. Но вот сейчас он так нужен с его авторитетом и влиянием…

Минна не отвечала. Прошло некоторое время, пока «советчицы» поняли ее молчание и разбежались еще более возбужденные, чем прежде.

Вольфрума она застала только вечером. Жена его сообщила ей, что он не был дома несколько дней. За два дня до прихода американцев его пытались забрать, ко Вольфруму удалось скрыться.

Незадолго до наступления комендантского часа — на всех домах были расклеены приказы, в которых запрещалось выходить на улицу после восемнадцати ноль-ноль,— Минне удалось разыскать Вольфрума в кабинете бургомистра.

Поздоровавшись с ней, он показал в окно на расклеенные приказы военного командования США.

— Висят, словно шляпа Геслера на шесте. Люди читают, так сказать, снимают шляпу, выполняют приказ, хотя ничего за этим не кроется. В городе-то ни одного американца нет!

— Вольфрум расхохотался. Минна недоуменно посмотрела на него. Тогда он объяснил ей, что привел сравнение с Вильгельмом Теллем и ландфогтом.

В комнате сидело еще несколько человек. Минна была поражена, увидев здесь раздобревшую жену Лаубе. Она горячо убеждала Шунке, что бургомистром должен снова стать только Цонкель, и никто иной. Ее муж все последние годы говорил ей об этом. Тайком, разумеется. До того, как его забрали в армию. Ведь больше ни с кем нельзя было поговорить. «Забрали?.. Его?.. Так он же вступил добровольно, и еще щеголял в форме гауптфельдфебеля по городу в обществе Тени, который злился, что его опять обошли». Минна промолчала. Сдержалась она и когда Лаубе обратилась к ней. Ах, бедняжка, сколько тебе пришлось выстрадать,— запричитала она, ничуть не смущаясь присутствующих. Но Шунке не сдержался:

— Мы хотим поговорить о делах. А ты лучше ступай к своим национал-социалистским сестрицам. Твое место там.

Толстуха Лаубе решительно запротестовала:

— Но ведь каждому известно, что нас заставили. И моего мужа заставили, но мы своих убеждений не изменили. Что нам оставалось делать? Приходилось плясать под их дудочку. Вы же знаете. Разве можно было иначе? А сами-то вы тоже…

У Вольфрума лопнуло терпение.

— Иди, иди отсюда! Болтать ты всегда умела за троих. Ты отлично пережила все это время, бедняжечка…

Он хотел еще что-то добавить, но не успел. К ратуше подкатила целая кавалькада машин. Послышались слова команды и топот кованых сапог по ступенькам. Первым вошел сержант с автоматом на груди, за ним — несколько офицеров и человек в штатском.

— Что вы тут делаете? — тоном следователя осведомился долговязый лейтенант. — Выходите отсюда. Всем построиться в коридоре!

— приказал человек в штатском. Минна узнала Дитерберга. Переводчик холодно посмотрел на нее, словно видел впервые, но потом все же узнал ее.

—И вы здесь?.. Интересно! Что это, собрание? Первое собрание? Почему не отвечаете? По какому праву вы прогнали бургомистра, назначенного военной администрацией?

— Переводчик словно выстреливал вопросами в Минну.

Кабинет заполнили солдаты и офицеры. Начался неприятный допрос. Сержант с автоматом забрал у всех документы. У Минны их не было, и ее допрашивали больше других. Затем всех выгнали из ратуши. Когда они вышли на улицу, часовой загнал их обратно в подъезд. Усмехаясь, солдат отвернул рукав гимнастерки и поднес к самому лицу Вольфрума наручные часы: была одна минута седьмого.

Все остались в подъезде. Наступило семь часов, восемь. Лаубе начала хныкать. У нее куры во дворе, некому их загнать. Что с ними будет… Никто не слушал ее.

— Вот видите,— причитала она.— Со мной обращаются точно так же, как с вами.

По лестнице спустился какой-то офицер, оглядел группу стоявших, усмехнулся и вышел на улицу. Послышался шум заведенного мотора.

Все стояли в подъезде. Девять часов. Сменился часовой. Когда Вольфрум хотел выйти на улицу, он сплюнул ему под ноги жевательную резинку и втолкнул обратно в дверь.Через некоторое время в сопровождении одноногого вернулся офицер, уехавший из ратуши. Стуча протезом, чиновник поднялся по лестнице.

Вот тебе, пожалуйста,— тихо сказал Шунке Брозовской,— они создают «новый порядок».

Час спустя офицеры с новым бургомистром покинули ратушу. Жена Лаубе через переводчика попросила господ офицеров отпустить домой хотя бы ее, он ей не ответил. На верхней площадке лестницы поставили второго часового. Возвратился долговязый лейтенант с голосом следователя. Это был новый комендант города. Он даже ни на кого не взглянул.

— Для них мы не люди,

— пробурчал Шунке. Целую ночь они томились в подъезде. В семь утра часовой выпустил их.

—Комендантский час окончился,

— сказал он на чистом немецком языке.

Толстая Лаубе на улицу вышла, шатаясь; лицо у неё было зеленое.

Глава сорок восьмая

Отто, встревоженный, дожидался матери. По улицам разъезжали патрули военной полиции. Он не мог выйти из дому, не рискуя попасть в их лапы.

— Именно так я и представлял себе житье при американцах,

— сказал он матери, выслушав ее рассказ о ночных событиях в ратуше. Растерев голеностопный сустав, он уселся за гардиной у окна, выходившего на улицу.

— Мать, у нас поесть что-нибудь найдется?

— спросил он после долгого молчания.

Минна зябко поежилась. В доме ничего не было. Как только откроются магазины, надо бежать за хлебом. Может, пекарь сегодня работает. Вчера булочная была еще закрыта. Расстроенная, она порылась в потертом кошельке. Двадцать два пфеннига, вся ее наличность… Она проглотила горький комок и сжала губы. Отто взял у нее кошелек и высыпал его содержимое на стол. Денег от этого не прибавилось.

Отто обшарил собственные карманы. Стоя у стола, мать с сыном не решались взглянуть друг другу в глаза. Минна тяжело вздохнула. Лишь после этого к сыну вернулся дар речи.

— Что ж, всему бывает конец,

— многозначительно произнес он

— Но хоть что-то должно измениться. Пора!.. Не знаю, как именно. Но все будет по-другому! — Голос его сорвался на крик.— Всё!

Мать положила руку ему на плечо.

— Обязательно будет,— сказала она.— Успокойся. Мы и не такое пережили… У нас еще остался кролик. Займись им. Картошку я достану. Схожу к Боде или к Вольфрумам.

Возле клетки Отто пофыркал, подражая кролику, и засмеялся. Глядя на сына, мать улыбнулась. Он поймал кролика. Прежде он не сумел бы сделать это так быстро. Кролик шмыгнул бы через нишу в глиняной стене и забился в нижний угол. Отто постучал костяшкой пальца по цементной замуровке. Раздавшийся звук напомнил удары молотка по стали.

Мать торопливо взяла корзинку и вышла на улицу, но тут же вернулась.

Прячься, скорее! — крикнула она.— На чердак, нет, в сарай! Они обыскивают дома.

Военная полиция прочесывала город в поисках укрывающихся солдат и военнообязанных. Выйдя на улицу, Минна увидела, как полицейские сажали в машину Вилли Боде, одетого в синий рабочий комбинезон. На плечи ему накинули его военную шинель, которая висела в коридоре на вешалке. Полиция очень тщательно обыскала весь дом. Рядом с Вилли, причитая, семенила его мать.

— Мальчик уже две недели дома. Ни одна душа не знала. За что такое наказание!

Хлопнула входная дверь. Постучали. Одним прыжком Отто взлетел по лестнице. В этом доме он знал все потайные места. Подростком он так умел прятаться, что даже отец не мог его найти. А уж кому, как не отцу, знать свое жилище. Минна вышла в коридор и переждала, пока все кончится. Громко топая, солдаты вышли на улицу. Долговязые парни не обратили внимания на старую женщину.

Офицеры из подтянувшихся тылов не были вояками, однако они гораздо лучше ориентировались в местных делах, чем капитан Уорчестер. К их приходу услужливый переводчик успел собрать кучу сведений. Источники их были различные, но суть — одна. Тем не менее люди, от которых он надеялся получить точную информацию, не рассказали ничего. Так они поступали всегда.

Как стало известно, офицеры испытывали чувство досады и недовольства из-за того, что по имеющимся у них данным в Гербштедте существует ячейка коммунистов, сгруппировавшаяся вокруг какого-то знамени, овеянного чуть ли не легендарной славой. Майор, представлявший отныне в Гербштедте военную администрацию Эйзенхауэра, не гнушался гестаповскими приемчиками, чтобы заполучить это знамя.

Брозовская посмеивалась над его попытками. Американец не овладел еще в полной мере мастерством гестаповцев и терпел неудачу. Его назойливые посещения заставляли Отто каждый раз прятаться. Спутник майора, черноволосый охотник за сувенирами, тоже в майорском звании, был более сведущ в гестаповской методике. Он говорил по-немецки как человек, который был бы рад забыть родину своих предков. Он счел своим долгом защищать Штаты и двинулся из Америки в Европу, на войну, лишь потому, что его дед несколько десятков лет назад отправился из Европы в Штаты и там разбогател. Вернее говоря, майор двинулся не на войну, а вслед за войной. Отто в разговоре с матерью сформулировал это весьма точно:

«Майор завоевывает свое за линией фронта. Он неплохо овладел этим способом ведения войны».

— Нам говорили, что вы никогда не уступаете. Вам придется уступить!

— Это зависит не от вас.

— Минна даже не встала, когда вошли офицеры. С каждым днем она чувствовала себя увереннее. Восьмого мая гитлеровская Германия капитулировала. Где же они теперь, палачи со своими фюрерами? Уступить… Ей уступить им?

— Разве вы не знаете, что надо встать, когда с вами разговаривает офицер американской армии?

Минна взглянула в его расплывшееся лицо и осталась сидеть.

— В этих четырех стенах я сама решаю, что мне делать. Другие вольны тут решать, только применив силу.

Человек в мундире американской армии покраснел. Уходя, он пригрозил Минне.

После него приходили другие. Они были осведомлены несколько больше.

— Вы говорите, что люди, которые вам рассказали об этом, антифашисты?.. Это антифашисты в кавычках, понимаете? Такие, как ваш новый бургомистр.

Брозовская говорила без обиняков. Капитан оставался непоколебим. Он был коммерсантом и кое-что понимал в торговле.

— Знамя из России, слышите, нам сказали.

— Позовите сюда тех, кто вам это сказал. Я хотела бы посмотреть на них.

Капитан стал маневрировать.

— Фрау Брозовская, мы же союзники Красной Армии. Для нас было бы большой честью…

— Вы американский коммунист?

Лицо у капитана сморщилось. Его лоб пересекла глубокая складка. Он поправил портупею и одернул мундир.

— Вы разговариваете с офицером оккупационных властей!

— Если вам угодно, я могу и молчать.

Соседи, которые двенадцать лет не заглядывали к Брозовским, уговаривали Минну уступить. Каждый день кто-нибудь совался со своими советами. Вчерашние нацисты думали, что за счет знамени они спасут город. Точь-в-точь как думали некоторые, когда знамя требовал Альвенслебен.

Но самое невероятное пришлось пережить Минне пятнадцатого мая. В этот день Отто привез домой жену. Вечером они сидели и пили кофе с печеньем. Жена Отто постаралась, и печенье удалось на славу. Шестилетний Вальтер — его дядя Вальтер, которого малыш еще не видел, настоял, чтобы племянника назвали Вальтером,— прыгал вокруг отца. Съест кусок печенья и снова скачет. Значит, вот какой у него папа. Его он тоже не знал. Но это папа, он сразу почувствовал. И мама и бабушка сказали, что это папа. Мама даже поцеловала его и заплакала…

Внезапно постучали в дверь. Отто сразу исчез. Мальчик бросился за отцом.

— И я с тобой!

— Постой!

— Минна крепко ухватила малыша за руку. Такой он бабушку еще ни разу не видел. Лизбет, открыв дверь, вернулась в комнату, поджав губы. За ней шла Ольга Бинерт. У Минны застучало в висках; она машинально взяла со стола блюдо с печеньем и убрала в буфет.

— Я пришла просить прощения. Что было — то было. Каждый расплачивается за свою вину. Мы тоже дорого заплатили. У вашего ребенка есть, по крайней мере, отец…

Минна закашлялась, лицо ее сделалось фиолетовым. Этого она не выдержит. Нет, не выдержит. Что говорит эта женщина?

—  Соседям нужно держаться вместе. Особенно в такое время. Вы должны быть уступчивее. Каждый должен чуточку уступить…

Минна хотела что-то сказать, но язык не повиновался ей.

—  Если американцам нужно это знамя, отдайте им его. Вам от этого будет только польза. Ведь они совсем не такие…

—  Неожиданно в комнату вошел Отто, белый,