Великая Отечественная. Дословно: Василий Панкратович, снайпер
Предисловие
Василий Панкратович Матрыненко (18.01.1926 г.р.) рассказал мне удивительную историю своей жизни. Два дня (04. и 05. 09. 2017 г.) мы с ним разговаривали, и я писал все наши разговоры на диктофон, с его, разумеется, позволения. Сначала, когда мне про него рассказали, и даже потом, когда мы познакомились, я думал использовать его рассказы, настоящего фронтовика, участника освобождения Вены, а потом заключённого ТагилЛаг, для своей писательской деятельности и, на базе его фронтового опыта, и опыта сидельца, писать художественные произведения, как это обычно и делается. Брать реальных героев, реальные события, потом включать воображение и добавлять к той реальной жизни свои фантазии. Но когда я два дня слушал, Василия Панкратовича, а ещё больше потом, когда переносил его речь с диктофона в текст, то вдруг сразу понял – нет у меня никакого права что-то там менять и тем более, что-то там придумывать. Это раз. Во-вторых, в свои, без малого 92 года, у дяди Васи совершенно светлый ум и невероятная память. Он до сих пор точно помнит, номера частей, названия населённых пунктов, где он жил, воевал и сидел, фамилии и факты тех лет (я потом по интернету все перепроверял и все в цвет). И в-третьих, я хоть в пыль сотру клавиши на компьютере, но никогда не передам тот образный язык, которым говорит дядя Вася, и пробовать не надо. Поэтому и пришёл к единственно верному решению переписать дословно все, что рассказал мне кавалер орденов «Отечественной Войны 1 степени», «Ордена Славы 3 степени», награждённый «Медалью за Отвагу» снайпер 3-го Украинского Фронта, он же урка, отсидевший 8 лет в ТагилЛаге, он же владелец второго ЗИМа в Свердловске, начальник автоколонны во Фрнузе и, вполне возможно, незаконнорождённый потомок князей Абамелеков.
Заранее предупреждаю, что прочитанное может не понравится ни Ура-патриотам, ни русофобам, а возможно вообще никому из нашей пишущей и читающей публики, но если возникнут претензии ко всему здесь изложенному, заранее беру всю ответственность на себя. Я разговаривал с дядей Васей, видел его шрамы и очень светлые и ясные глаза, и готов ответить за каждое его слово.
Василий Панкратович, снайпер. Дословно — Начну, наверное, с отмены крепостного права. Мои родственники… вернее дедушка с бабушкой были крепостными у князя Абамелека.
Они в Италии живут… Я получил газету «Известия» в 2002-м году, там была большая статья. Они указывали, Абамелеки, что в Ватикане лежит очень много царского золота. В общем, как он пишет… что если это золото возвратить России, то на каждого и вновь родившегося и глубокого старика, на каждого хватит по десять тысяч долларов, если перевести на доллары. Это вот последнее, что я знал про этих князей Абамелеков…
А мать очень много рассказывала про этого князя. Он был наместником в Молдавии, но почему мы назвали Молдавией?… это же Бессарабия. Потом уже коммунисты решили из бессарабов сделать молдаван.
Когда отменили это крепостное право никто от князя не ушёл. Хотя он, бабушка рассказывала, давал документы… открепительные какие-то. Но никто не ушёл, у них князь был, видимо, порядочный человек. У него была школа, была больница. В школе он одарённых детей отправлял в Петроград на учёбу.
Молодой князь любил путешествовать. Он дома почти и не бывал, все время в поездках, а дома был старый князь. А ехал он не один, а целая экспедиция. Бабушка все время его сопровождала. Так как она была белошвейкой, шила рубашки ему, гольфы…
А тогда началась подготовка к празднованию 300-летия дома Романовых, и он часто уезжает в Италию, где они купили 13 акров земли и началось строительство комплекса зданий для подарка императору. И чтобы следить за стройкой этой направили дедушку Тимофея туда. Он там прожил очень долго, многие годы, до 13-го года. А здания эти император в казну отдал и там было посольство России в Италии, потом и после царя тоже… Сейчас не знаю… Может и сейчас оно там…
Так дедушка все время жил в Италии, а бабушка все время сопровождала в поездки князя молодого и почти с каждой поездки она уже приезжала не одна, а с ребёнком. Сначала Степа, потом Гриша, потом Федя, а потом мамка моя, Мария, а потом самая младшая Еврона… И все они Тимофеевны… Как тогда говорили, какой бычок не прыгнет, а телка наша… А настоящая фамилия деда Патлатюк Тимофей. Это наша фамилия, а Мартыненко – это так, мать вышла замуж…
Степа, он как-то примкнул к коммунистам, большевикам, в армию пошёл. И только в двадцатом или двадцать втором он с Дальнего востока пришёл. Дядька Гриша в колхозе работал, а когда война началась, взяли его в армию, ну а дядька Федька… тот пил беспробудно. Всю жизнь пил, пока не помер… Несколько раз женился… Один мальчик был у него, сын… И уже перед смертью он матери моей сказал, мне мамка говорила, — Скажи хлопцам, чтоб они не пили… А сам всю жизнь пропьянствовал…
А бабушку я и не помню почти… Она же с нами в Сибирь переехала и там уже померла, и дед помер…
В Одессе у него… у князя был дворец, но, говорят, не очень большой, такой, очень удобный, да… особняк. Когда он приезжал в Одессу он на Лузановском пляже, там был такой пляж… Я был на этом пляже… далеко, далеко идёшь, а все по колени, может чуть больше… Там стоял бюст в полный рост, памятник… И показывал пальцем в море… и надпись «Кому бедной на богатом жениться, идти в море топиться». Это я запомнил, и когда мы с женой ездили по путёвке по Западной Украине, где я там бывал… и пошли там посмотреть памятник этот, поехали на Лузановский пляж… Я выбрал старого таксиста… Поехали, а нет памятника… Таксиста спрашиваю:
— Давно живёте?
— Да я тут всю жизнь живу.
— Памятник был?
— Был, — говорит, — его снесли.
И так помнили его… в общем хорошо жили. Почти что до пятого года. Вот я точно не помню, когда началась эта… столыпинская реформа… когда это… в пятом году поп Гапон то… устроил это… ну поход этот… там же много погибло… после этого уже начали шевелиться… и кто были крепостные тоже это… стали разъезжаться… ну а попа этого на второй день нашли повешенного…
Когда началась эта реформа князь разрешил, дал всем ехать… дал лошадей, у него было очень большое хозяйство… и поехали в Северный Казахстан… тогда ж губерния была. Это Ленин начал уже это делить, распотрошил всю империю. Наши мужики поехали, как говориться, своим ходом. Дали нам зерно… мать говорит, хорошо ехали, точно не помню… И в этот… Казахстан приехали осенью на быках. Приехали – отпустили их, пасутся… Сами готовить кашу там… В общем жили они там очень хорошо… Когда доехали до Петропавловска, выходит чиновник и говорит:
— Вот на заход солнца, никуда не сворачивайте, будет роща, будет пруд. Там останавливайтесь, обживайтесь, обрабатывайте землю сколько сможете.
И они там начали. Они очень богато жили. Земли там… Никто их там не пугал… Там степь как это море, конца и края нет. Во-первых, вырыли запруду… Там бил из земли фонтан. Вода хорошая такая. Они запруду вырыли, озеро стало наполнятся. Завели там рыбу. В общем жили они хорошо.
В 14-м году привезли пленных австрийцев. Там роща, и вот они…, чтоб скотина не ходила в рощу… они выкопали вокруг этой рощи канаву, глубиной около двух метров. Мы там, когда уже жили, она часть осыпалась, но всё равно глубокая была. Они ещё до 24 или 25-го жили очень хорошо. Были лошади, были коровы, быки… я помню были два быка, у них рога, вот как у меня рука. Здоровые… Ну и коммунисты давай загонять их в колхоз. Ну отвели этих лошадей, быков… вот… начали… Ничего хорошего с этим колхозом, конечно, не было…
Вот в тридцатых я ещё помню… Я тогда в школу пошёл. Вот когда Беломорканал начали строить, приезжают две, тогда уже были, полуторки… Милиционеры приезжают к председателю сельсовета и говорят:
— Вот по разнарядке мы должны у вас арестовать десять врагов народа. Давайте их. Давайте, а мы их заберём.
Ну люди то не знали про этот Беломорканал. Понятия не имели. Набрали восемь здоровых мужиков… так называли их – кулак… Почему их «кулак» называли, потому что он спал на кулаке. Ему некогда было спать, он работал. Кормил всю Россию. Восемь собрали. Двоих нет… А они – Разнарядка десять человек. Не дашь людей сам поедешь.
А у меня сестра замуж там вышла. Ну и они тестя… он уже дряхлый старик, весь мохом оброс. Она его летом оденет валенки, шубу, на завалинке посадит на солнце. Солнце зашло – его домой. Вот этого дедушку привели, посадили в машину. А ей говорят – Марина, твоего тестя посадили в машину. Ну она берёт булку хлеба, кусок сала, ещё чего-то… Сват, на говорит, тебе хватит на два-три дня, а потом приедешь домой… Нет, — говорит, — сваха, это уже раз увезут, то я уже не вернусь…
Когда всё это началось… эта стройка… потом один пришёл… от него тени даже не было… мой старший брат взял бутылку водки, привёл его домой. Мать нажарила картошки… Он рассказывал.
– Может ты знаешь про свата? – матери были интересно, — чего же со сватом…
Он говорит:
— Когда их привезли туда, их слабых, этих… что надо под руки водить куда-то увели и мы их больше не видели… А мы лопатами копали… По пятнадцати перекидок… Это около четыреста километров от Балтийского моря до Белого… На каждом километре были бараки… Было по пятьсот человек в каждом бараке… Вот вам километр… От Белого моря до Балтики стояли на каждом километре эти бараки… и там заключённые… их собрали, врагов народа… и вот они копали… Экскаватор, тогда вообще понятия не имели…
В тридцатых годах была такая организация МОПР назывался. Международная Организация Помощи Революционерам… Эти революционеры должны были сделать мировую революцию… А им надо деньги… Ну в школе меня выбирают… Выбрали старшим по сбору, а помощником дали дочку председателя сельсовета этого… Катичка, я помню… Ну мы пошли… Копеек по десять, по пятнадцать, даже по двадцать давали. Обошли всю деревню… Собрали эти деньги, дали… Через неделю директор объявляет, — Наша группа заняла первое место по сбору. Ну поздравляют нас. Я говорю, — Катька, мы первое место заняли. После уроков покушаешь, заходи. Начнём по второму кругу. Это уже моя инициатива. Пошли… в первый дом зашли, говорим надо помощь мировой революции… хозяйка выносит кочан капусты… во второй дом зашли – ведро картошки предлагают… третий дом – морковки… вот так вот… Я говорю, — Кать, — ну куда мы это девать будем? Пойдём, надо посоветоваться с директором… Пошли к директору, поговорили, мол, так и так… Они не отказывают, но денег не дают… дают продукты. Он говорит:
— Подождите, я это дело выясню, — позвонил он там, выходит и говорит, — Ведром картошки революцию не сделаешь. Надо деньги.
На этом моя карьера политическая закончилась. А школа была — бывший поповский дом. Учились в две смены. С братом одни ботинки были на двоих. Я в первую, он во вторую. Последняя вторая смена уже при свете ламп учились. Это я окончил семь классов.
Да, я не досказал, когда дедушку посадили моего – ещё одного не хватает. Кого? А Катька была тупая как кирпич, слабая умом то. А учительница, никто даже не знал откуда она пришла… Пришла, как она говорила «в народ, учить детей». И вот она с утра до вечера в школе. Ничем ни огородом, ничем не занималась… И она всё время Катьку эту шпиговала… учила её… Ну председатель и того… Забрали эту бедную учительницу… Александра Андреевна, как сейчас помню её. Она уже была старенькая… сколько ей лет было никто, наверное, не знает.
В 37-м году Ежов начал ловить всех подряд и расстреливать. Друг на друга стали писать… А в 37-м был съезд партии. Три тысячи депутатов… На этом съезде Сталина прокатили… Его постановили снять… Ну и когда стали депутаты эти все разъезжаться… из трёх тысяч, около двух тысяч дорогой снимали и расстреливали…В общем и наш попал тоже. Как уехал его больше и не видели… В общем постреляли их…
И военные все попали, высшее руководство… Уже дошло до того, что командир авиационной дивизии – старший лейтенант. Это ж – Тухачевский, Блюхер… Сына Блюхера я хорошо знал. Он жил в Свердловске, я тоже жил в Свердловске после заключения… Он приезжал на работу к нам…
Когда война началась, вернее 21-го вечером выпускной… духовой оркестр… выдали свидетельства… мы пошли в рощу… там гуляли… утром приходим… началась война…. В 8 часов выступил Тихон, патриарх… Вот… он призывал всех православных встать на защиту. В 2 часа выступил Молотов… Люди стоят ждут, какие будут ещё сообщения… А нас же уверяли, что если враг нападёт, мы его разобьём на его территории с малой кровью… Прошло, что наше дело правое, победа будет за нами… Ну чё ж… За нами… Так были уверены… Ну говорили, — три месяца, максимум четыре… Нечего беспокоиться… Ну поступили в техникум… Там было отделение Ленинградского института… Поступил без экзаменов. У меня оценки хорошие были… хотя не заслуженно… учился кое-как…
Поступили учимся, вдруг объявление – Всем собраться в актовом зале.
Собираемся, директор объявляет:
— Наш техникум закрывается до окончания войны. Выносить все парты, все столы, все оборудование на склад. Разворачивается госпиталь.
Не успели мы вынести все это оборудование из классов, как стали подъезжать машины раненных. Они везут и везут… Сапёры приехали – давай быстро нары колотить… А эшелоны шли, шли… оборудование, заводы… и месяц там, ни днём ни ночью не давали отдыха… все разгружали… кранов то не было… На покотах, вот… подъезжает, борта откроет, полуторку… круглые брёвна, ровные и на них закатывали на машину станки… Месяц прошёл, эшелоны все больше пошли на восток… А нам говорят, — езжайте домой, ждите повестки… Это 41-й, уже в ноябре месяце… Сентябрь мы проучились, октябрь мы разгружали… а в ноябре нас уже отправили по домам…
Приехали, никого нет… лошадей забрали, трактора забрали, мужиков всех забрали, здоровых, больных, всех подчистили… одни женщины… Налоги были… яйца, молоко… так, шкуры, мясо, шерсть, военный налог… В общем все, что есть со всего брали налоги… Люди жили только на одной картошке. Пришлось и пахать, и возить зерно на элеватор. Оставили одного комбайнёра и одного тракториста. Мало того, что людей нету, так увеличили вдвое все… на пшеницу… и остальное… Вот на этих быках… загружают… и сорок километров на элеватор… Зерно вывозили, вообще не оставляли ничего… А трудодни давали… двадцать грамм… в общем, год проработал тебе привезли мешок… Люди были… Недаром Черчиль сказал, что коммунизм — это худшая форма тирании… На быках этих… А они пытались свернуть с дороги, а я пацан, ничего не могу с ними сделать… А километров за двадцать, там эти были… ну, когда война случилась на сопках, с японцами… Корейцы были… Сталин выслал в Сибирь… Ну они там землянок накопали и живут… У этих корейцев уже кашу варят, пшеницу, а я все еду… Они говорят:
— Ну че ты так. Ничего, будешь теперь первым ездить.
Они знаешь, до чего додумались. Они спекли две картошки и под хвост быкам горячими… Как мои быки взялись… Караван отстал, а я первый… Ну я потом картошки убрал… и потом так, чуть хворостиной трону…
В 43-м году, летом, дали нам повестки, сделали проводы, приехали мы на станцию, два дня пожили – нет вагонов. Отпустили домой, через неделю вызвали, загрузили и мы около месяца ехали. И приехали мы аж в Туркмению, в город Ялатань, школа подготовки снайперов. Ну как? Снайперской винтовки нет… Нам дали трофейные японские… Потом нас перебросили в Кушку… Это южная точка. Там ещё памятник стоит здоровый, здоровый… Там мы пробыли… Где-то в начале сорок четвёртого приехала комиссия, здоровых ребят отобрали, а нас оставили. Как оставили? Я б тоже попал, но командир был из нашего района мобилизованный, директор школы, лейтенантом… И он меня оставил. Хорошо, что оставил… все ребята эти погибли… Из одиннадцати человек я один остался… Когда нас уже второй раз подчистили, он меня оставлял, а я говорю, — нет, давайте я лучше на фронт… Я мог остаться, но я не это…
Доезжаем мы до Ташкента, а там вот такой стол, а в нем метров двести длины… чашки, уже налитый борщ и стоит солдат в этом, белом… и только съел, тебе туда кашу… и вот за пол часа – эшелон, а там тысяча человек, а к нам ещё из госпиталей ребят прицепили, к нашим вагонам… И вот поехали… давали на дорогу два сухаря в сутки. Доехали до Аральска, а там же соль. Смотрим, а старые солдаты, которые уже прошли это, снимают гимнастёрки и солью забивает. Охрана бегает, — Стой, стрелять будем… А какой там стрелять… Мы загрузились этой солью и везли её до Волги… Саратов или какой там… я не помню какой город. А там бегают, — Соли нет? Соли нет? И давай менять на самогон, на хлеб, а булки черные, напополам, наверное, с опилками…
А там до армии, когда доехали… а это центральная станция Киева, уже немцы бомбили… Доехали когда уже форму всю пораспродали, начали новые ботинки менять на старые, шинели новые менять, брюки, гимнастёрки, всё это поменяли на старьё. Привезли нас, это станция… Кивирца… это под Ровно… Ну оборванцы… всё поменяли же…
Ну в пехоту, да… снайперы же… Сидим. Никуда не пускают, решают – что с нами делать. Все голые, даже босиком остались, всё пропили… Ну все-таки нас одели и в полк. Я попал в 7-ю гвардейскую, десантно-штурмовую дивизию. Сейчас она в Новороссийске. Можно съездить, я всё собирался съездить в дивизию свою, в которой воевал…
Дали мне снайперскую винтовку, поселили где-то в километре от станции, в лесу, в землянках. Это Третий Украинский, Четвертая Гвардейская армия. Командовал фронтом Толбухин, маршал… сволочь он… Когда мы стали брать Вену он запретил танкам и артиллерии входить в город. Мол, побьёте эти… там же много исторических памятников… А немцы долбили эти памятники, а улицы уложили нашими солдатами… А если бы разрешил… мы бы как-то…
Когда подошли, ребята застрелили корову… ну котёл… варим мясо. Танки подошли… О давай, ребята, садитесь, сейчас мясо будем есть… Капитан вышел, мы говорим, — ну теперь мы в порядке… А он говорит, — А нам запретили в город входить. Мы в обход пойдём… А там показывали, что две тысячи погибло наших. А там не две, там в пять, в десять раз погибло больше наших солдат. Да, я, что-то дальше… Ну там в землянках мы жили… Поднимают нас по тревоге, цепью прочёсывали, по лесу, от бандеровцев. Ну идём туда – стреляют сзади, разворачиваемся, идём, а стреляют уже оттуда… Ничего не поймём… Идём… Ну солдат сел, штаны снял… Глядит поднимается земля и оттуда двое, и ручной немецкий пулемёт и по цепи. Ну он не растерялся, а сразу их обоих из автомата положил. Вот эта крышка осталась открытой. Ну тут уже вернулись ребята, командир прибежал. Закидали гранатами… Туда кидали, ну кто сколько мог… Мы носили по пять, по шесть… Мы потом лазили, смотрели… больше десяти трупов было… Ну, а потом подняли по тревоге и шли, шли… без передыху. Только давали полежать, ноги кверху, чтоб кровь стекала и дальше… Уже спали на ходу… до фронта. Уже из сил выбились, тогда оркестр на конях вперёд полка и играют марши, пока весь полк не пройдёт играют. Потом опять их на коней, опять вперёд полка. И так и шли, и шли… Там леса такие… хорошие леса… Слышим гул какой-то. Не поймём. Рассыпались рота вправо, рота влево… Разведчики побежали. Крик такой дикий, никто ничего не поймёт. Оказывается, мишка нашёл там мёд. Медведь. Там молния, видно, ударила в дерево, и такая расщелина получилась, и они там мёд складывают. Залез медведь, ну и давай кушать. Пчёлам, наверное, не понравилось, что он там ворует. Давай жалить. А он когда лапой ударил, у него в эту расщелину лапа, и зажало. И он выдернуть не может и орёт. Ну чё, взяли пилу срезали дерево. Он убился. Ну его на кухню забрали…
Ну и мы дальше пошли. Оказывается, наши танки пошли в наступление и немцы отрезали… А танки ушли… и они гнали немцев пока у них горючка не кончилась… Ну а немцы окружили эту бригаду танков, и если бы мы не подошли, они их бы уничтожили… У них уже боеприпасы заканчивались… Ну мы подошли, смотрим, а них, у немцев, подошла машина и они садятся, и уезжают на машине… А мы – Ура, Ура… Ни и всё… и мы проспали больше суток. Ну как бежали, все измученные, сначала с музыкой, потом без музыки…
Я проснулся, а рядом кухня… А кормили как? Да по-разному… и у населения брали… Уже ничего не поступало. Надо было питаться за счёт противника. Склады ихние вскрывали, что они не успели увезти…
А первый бой мне запомнился… даже не бой… вернее наступали немцы, а мы отходили… по кукурузе идём, смотрим… свистят над головой… нам интересно… и обстрел начался, минами. Мина рядом разорвалась, там рядом шла медсестра, ротная… Меня вообще не зацепило, только оглушило… А ей осколок между ног, вот тут вот… Рваная рана… а рваные раны заживают очень быстро… Она кричит: «Помоги»! А я пацан, 17 лет. Как говориться этого ничего не видел, а тут… у самого жизненно важного органа… такая рваная рана… она зажимает рукой, чтоб кровь… Ну как-то все-таки затянул ей жгут. Потом повязку сделал и орём: «Санитары, санитары». Тут два солдата подбежали: «Чё такое, чё кричишь?». Да вот, ранетая тут. Они её на плащ-палатку и в тыл. Солдату в тыл всегда… как бы прожить… как бы остаться живым…
Ну я догоняю…
— Ты чё отстал?
— Да медсестру ранило. Я перевязывал.
Потом узнали, когда, стали надо мной смеяться. Мол, расскажи, ну как ты там перевязывал…
Потом мы дом этот стали окружать, а наверху лейтенант и старшина… а он только с училища… Ну такой же пацан, какой с него вояка… Ну и лейтенанта, и старшину сразу… Остались мы без командира… Ну мы отошли опять назад. На второй день в два часа ракета, — побежали… в атаку пошли… там положили больше полроты… Я тут пропустил… Потом расскажу…
У них там граница, не как у нас, колючка, полоса смотровая… Столб стоит, всё… за столб зашёл – другое государство.
Мы наступаем, а они стараются отойти так, чтоб тебя достать… А у них как… Вот тут дом, у тебя скотина, гектаров шестьдесят земли… Хорошо жили и скотина у них, и свиньи, и куры… Ну наши разведчики зашли, свинью зарезали, костёр развели и сидят кучно, вокруг. И снаряд точно попал в середину. И там человек семь-восемь было убито. Раненые. Полковая разведка вся пропала. Ну мы посадили на коней разведчиков, кто остался и пошли. Обошли, а там здание огромное – женский монастырь… Нас молодых поставили снаружи, охраняйте, чтоб никто не вышел, и никто не зашёл… Ну и мы по два человека стоим… Это было в Венгрии… Вышли принесли нам колбасы, яблок, хлеба, сала копчёного, вина… вот… Я на второй день зашёл, сидит там разведчик уже пьяный, обнимает монашку и говорит:
— У нас в Советском Союзе на каждом заборе висит плакат – «Пролетарии всех стран соединяйтесь!», — а сам уже готов, — Вот я пролетарий, у меня ничего нет.
А в разведку брали только этих, из заключения… Заключённых. Те, что добровольно пошли.
— У тебя чё есть? — спрашивает.
— Ничь, — монашка говорит.
— Ну пошли соединяться.
Ну и соединялись они там. Все.
Но этим дело не кончилось. Подъезжают два студебеккера и соскакивают оттуда наши, говорят давайте назад. Ну мы на коней повскакали и в часть. А разведчики остались. Потом через какое-то время меня вызывают. Майор. Там у него папки на столе он их перекладывал. И я свою фамилию увидел. Ну как увидел. Там у него телефон, этот, вертушка и он пока там крутил я гляжу, а там моя папка. Ну он меня спрашивать, что, да как, был мол внутри монастыря? А мы договорились говорить, что никто не был. Ну думаю, все… штрафбат, а то ещё хуже… Но обошлось… Обошлось, да этим не кончилось. Началось ещё почище… Ну это я потом…
Ну это… пошли мы в атаку, полроты перебило, и мы их выбили. Ну как выбили… Там у них за деревней такой пригорок, у них там окопы. Ну мы их выбили и заняли их окопы. А ночью, видимо, их командиры получили нагоняй и решили они отбить эти позиции. И они подползли. У меня вот так, два-три метра лежал сержант и его сразу… и мы остались с лейтенантом. А лейтенант офицерское всё снял, намотал обмотки, телогрейку, взял автомат… уже не отличишь его… они же выбивали офицеров…
Капитан там бежал и его в лоб прямо…
И бежим так… и два немца, один ставит пулемёт, а другой ленту, а в мою сторону не смотрят. А у меня осталась одна противотанковая граната. Я её метнул туда, вот они сидят два рядом. А там куст, а у гранаты этой такая широкая лента, её на боевой взвод ставить… И она замоталась на ветке, и так вот висит, болтается… А я смотрю, что же дальше будет… А он, немец прыгает, прыгает, а достать не может. Я только успел лечь, как она рванула… пулемёт их перелетел через наш окоп, куста как не было, а от немцев… каша получилась…
Подошли мы к капитану, лейтенант забрал пистолет, документы там, удостоверение… Отдаёт мне и говорит:
— Иди, сдай эти документы начальнику штаба. Ну я взял бумаги, пистолет и пошёл к начальнику… там с километр. Пришёл отдал документы этого капитана, пистолет… А там как получилось. Капитан этот был пограничник и воевал с лета, самого 41-го. А семья была в эвакуации. И он всю войну её искал. И вот я документы принёс, а ему вчера письмо от жены пришло. Нашли семью. А капитан так и погиб, не узнал. Он с нами был в окопах, а письмо там при штабе полка. Вот так вот и получилось… Солдат-то просто так не гулял, где хотел, а снайперу можно… мы ж, как охотники. Я зашёл как-то к артиллеристам.
А я говорю: «Можно я посплю» и лёг у пушки рядом и проспал. Проснулся, а мне говорят – Ну ты и спишь. Мы тут стреляли, стреляли рядом, а ты хоть бы что…
А там вдруг три тигра на нас выползли. А лейтенант тоже молодой, командир их, давай наводить сразу. Я ему, — Подожди, лейтенант, подпусти.
Пушка, 76-я она на 1200 м, прямой наводкой, а потом уже крутить начинает. Но все равно далеко. Я в прицел свой смотрю, метров 700, наверное. Но тоже ещё рано. Так как если промажем, то все тут нам и конец. Подпустили ещё, может метров на 500. Я ему, — Теперь давай… И он с первого выстрела его зажёг. А те двое танков как начали палить и назад ходу и ушли…
Так лейтенант этот про меня доложил в штаб и меня перевели из пехотного полка в управление огнём. Там же очень важно расстояние определить, а нас учили и по ветру, и по погоде…
В Венгрии под Балатоном большие бои были. Поубивало много… А потом мы уже к Австрийской границе вышли.
Есть ещё такие офицеры, мы их «сватами» звали… Это когда приходят не наши офицеры, а чужие. Это значит, что новая часть на подходе. Это когда у нас уже от роты взвод остаётся… И надо сдать передний край новой части. Наши офицеры сдают, а те принимают. Ну там точка, там точка, а те, которые принимают фиксируют по карте. И если они, новые, нашим доверяют, то просто нашу часть снимают, а новые заходят ночью. А если эти новые, прибывшие не доверяют нашим офицерам, тогда они что делают… самое страшное… тогда их офицеры наблюдают, а наши дают команду, без всякой подготовки – и в атаку… Немцы в это время открывают огонь, со всех видов… все, что у них есть на передовой… Новые офицеры все это фиксируют… Вот после этих проверок оставалось – единицы…
Помню наступать надо было. А уже конец войне то, умирать никто уже не хотел. Все думали, как дожить бы… И ждём наши танки, должен был танковый батальон поддержать. Прибыл один танк, капитан вышел… Говорит, — сейчас ещё один танк придёт. Мы, — Как так один, нам сказали батальон. А батальон полный – это 12 танков, а тут один. Подождал он, подождал второй танк, потом говорит:
— Ладно, я их сейчас прочешу с краю.
И как-то он так хитро зашёл с краю траншеи, что его фаустами не взяли, а он прямо вдоль траншеи идёт и жгёт их огнемётом, они горят, а он их давит, и так огнемётом пожёг всех и подавил…
Вернулся, говорит:
— Ну давайте теперь…
И мы деревню легко прошли и ещё километров 18 гнали, почти к самой Вене…
Ну и дальше… А потом, уже мало солдат было и были точки. Окоп, там два-три солдата и метров через сто-двести ещё окоп… А между ними никого. Немцы ходили к нам в тыл, мы к ним ходили… А что сплошного то нет фронта…
Как-то обстреливали нас… мы меньше стреляли, чем они… А они без конца, видно девать снаряды им было некуда. Лежим, а я уже ефрейтор, вроде как главный. Глядим бежит наш, побежит упадёт, потом опять бежит. Прибежал к нам, говорит:
— Тебя командир вызывает. Иди, а я за тебя тут останусь.
Ну я винтовку закрыл, прицел и так же, то бегу, то лежу. И главное, стреляет – выстрел, а пуля вроде как не прилетела. А пуля, оказывается быстрее чем звук… вот это самое страшное…
Прибёг, старшина говорит кому-то:
— Ты верёвки приготовил…
А тот – Ага, мол… Сидим, к вечеру тащат пушку 76 на доджике. И два или три ящика снарядов.
— Садитесь, — говорят.
А там разведчики разнюхали. Там гора, а там у немцев под горою штаб, кухня и, даже, по-моему, перевязочный пункт. Ну много их там было. Ну и мы пушку, на верёвках, когда стемнело затащили наверх, на самый. А у меня прицел снайперский, а стреляли мы утром. Подождали, когда у них кухни, две или три заработало. А мы прямой наводкой, осколочным, колпачки… Метров за триста, а может и меньше. И мы сделали выстрелов десять или двенадцать… Там кашу сделали… В упор. В общем хорошо поработали… Там потом две или три братские могилы были, а офицеров они отдельно хоронили… и там было ещё семь или восемь крестов отдельных.
А потом мы после этого боя ещё месяц ждали пополнения. Солдат то нету. Осталось там… с роты если наберётся взвод, да и то хорошо…
А потом как пошли и пошли… Пополнение, а мы сидим, ждем уже во втором эшелоне. А там все идут… Одна Сибирь только дала 3 миллиона солдат.
Это уже весна была 45-го. Мы к одной деревне подошли атаковать, у нас только автоматы, а там бронетранспортёры… идёт, поливает… Мы залегли, а там их солдат лежит, и мы пытаемся его убрать, чтоб он нас не убрал. Снайпер. А наш командир батальона, метров сто сзади и кричит – Чего, мол, залегли, вставайте, мол атакуйте. А ему прямо в лоб… снайпер, и все, нет майора.
А потом и меня долбануло… ночью на лошади… А да, подо мной две лошади убило… Ехали мы, не помню, где… А там «Студебеккер» вёз бельё…
А тот город мы два раза брали. Первый раз нас так выбили… никто не рассказывает… мы там оставили госпиталь… 300 человек… Когда мы его второй раз взяли, то… я там не был… но мне рассказывали… всех 300 человек… кто заколотый… кто завязанный… Наш лейтенант… нашли его… все искали своих… под кроватью, мёртвый был… заколотый… видать кинжалом его это… Всех раненных потеряли… А когда мы его второй раз взяли, то тут уже отыгрались… так уже не смотрели – женщины, дети, старики, солдаты… в квартиры… чеку выдернем и в окно… Там били их три дня… Потом уже комендатура… хватились, что слишком их много перебили… этих мирных… но мирные то и издевались… они думали немцы наступают так можно, а мы дней через девять опять взяли…
А лошадь как… а… Тут получилось, я вылетел с этого «Студебеккера», а тут пушки тянут на лошадях… ну развернули пушки, а тут танк как саданул прямо в ствол, ствол как разрезало… В пушку, прямо в ствол попал… Ну мне говорят, — садись мол на лошадь и за подмогой. Прорвались здесь эти танки. Ну я на этого немецкого битюга, а он тащить то может много, а бежать не умеет. Ну он из танка по моей лошади как дал… Я ещё оглянулся, красный снаряд… и он как в задницу лошади дал, так и разрезал её… и перед ней так…. вщщщщььь уже по земле… Ну это болванка была… уже со снарядами было у них туго, они болванками кидали, а вот если бы осколочный обоих бы разорвало и меня и лошадь…
Это первая лошадь… А вторую… Ехал я на лошади, куда то меня послал комендант… И вот цок, цок, цок, ну там же асфальт… уже пригород Вены. Считай в городе. И тут бук, бук, бук из миномёта и именно под то дерево, где я остановился. Это он по звуку. Лошади — вот тут вот сзади, ну чуть не в спину мне… Вот такая дыра… Лошадь упала… и главное, лошади плачут… слезы… я взял пристрелил её, чтоб не мучилась. Вот так вот…
А потом меня… Привезли в медсанбат, врач подошёл, а там в ноге вот здесь… такой осколок, разве что не шипел ещё… горячий… Осколок вытащил, взял щипцы… а там жила идёт… он её потянул и раз… А я кричу:
— Что ты делаешь?! Я ж ходить не смогу… сволочь…
— Будешь, — говорит, — танцевать до ста лет…
Ну и меня в госпиталь, рядом тут. Ну я что-то быстро очухался… Это было двенадцатого, а вот когда уже закончилась война, я уже…
А Вена, она была разделена на четыре части – наша, американская, французская и английская. Сектора. Французы ещё ничего, нормальные, ну и американцы, а англичане – мрази…
Сегодня там наша неделя, русская… там пиво, икра… кино показывают, рестораны работают, все русское… На второй неделе американцы своё… там закуски, выпивка, все это…
Ну офицеры, те платили, а мы не платили… Чё с солдата возьмёшь… И как раз шла неделя русского кино… Там кто кино смотрит, кто в ресторане… а набилось народу много… сели мы за столик, так с краю… А недалеко от нас англичане, ну у них девки… а чего, деньги есть – девки будут… А рядом с ними… как раз Дунайская военная флотилия шла… наши офицеры, морячки… И вот, этот англичанин, он видать уже перебрал, сидит – носом клюёт. А его дама, к нашему, рядом решила переметнуться, а его друг толкнул, мол смотри, твоя баба уходит… И он подходит и нашему капитану в пятак, а наш встал как ему дал… он через стол перелетел. Как началась драка… там, кто что… кто чем… ну они начали молотить, ну русский мужик, пока разворачивается, а они все бокс то знают… ну один, младший лейтенант выскочил, а рядом стоял запасной артиллерийский полк. Вот туда с госпиталей все приходят, а там распределяют. Говорит, — Бьют там наших. Так считай целый полк, как туда кинулись… Да как начали молотить, как начали молотить… так там, по-моему, шесть или восемь человек были насмерть убиты. Вот. И главное, кто убиты были – американцы и англичане… У офицеров наших пистолеты были, а я ефрейтор, у меня ничего, но я там стулом или ещё чем, что под руку попало. Ну и меня сильно по голове долбанули и рубанулся я под стол. И комендант нашего сектора майор, как его фамилия… ну он кричит, кого из наших поймаю – расстреляю… а где ты там нашего поймаешь. Очнулся я в госпитале, а меня спрашивают:
— А где ты был?
— Да вот, — говорю, — гулял.
— Тебя ищут.
— Как, — говорю, — ищут? За что ищут?
А там уже всех допросили кто был, солдат. А там все друг друга знали, все товарищи. Ну мне говорят, — Там, мол, едет в Болгарию команда, выбирайся ночью и давай туда… А то уже начали, следствие завели… Английские родственники на их командиров давят, требуют, как же так, чтоб безнаказанными не остались… А те на наших… а нашим своих жалко, ну и распихивают кто куда…
Ну и меня в Болгарию, в Варны, а там артиллерийская бригада стояла. А там никто не работает. Так просто, офицеры своими делами занимаются, солдаты своими… Вот я там три месяца был, а рядом виноградники… в-о-от такой вот виноград, первый раз такой виноград большой видел… черный…
Три месяца прошло, меня вызывают и говорят дуй отсюда…
После Варны я попал в Гениченск, вот на Азовском море… уже в артиллерийской бригаде. Это уже война кончилась. Уже дело к осени идёт.
А там видимо передавали с бумагами, что если на такого то, мол розыск придёт, то отправляйте его задним числом куда хотите. А тут в честь окончания войны вышел приказ, что всем офицерам, начиная с младшего лейтенанта повысить звание. Кому охота потерять звание… вот они друг другу и передавали меня…
Вот солдат едет в отпуск… и со всех знакомых… цепляют ему, всё что у кого есть… Едет он, как маршал Жуков, вот так, до живота навешано… До первой станции доехал, а там… В-о-о… ого… да какой ты заслуженный!!! Садись, давай… Наливают целый день… а утром этот маршал уже без гимнастёрки в одном нижнем уже лежит… Приезжает обратно, ничего нет… всё промотал…
Что-то я долго прослужил в Гениченске, а потом опять приходит бумага и меня отправили в Запорожье. Там организовали автомастерскую… А там голые стены, ничего нет… И нас там пять человек, на этом авторемзаводе… и ни машин, ни оборудования… Ну нас прикрепили к столовой… кормили хорошо…
Потом стали поступать машины, разбитые все… и лепили, сколько можно из двух, из трёх одну…
А уже в 46-м заработал я год дисбата, за самоволку. Объявили мне и посадили на гауптвахту. Сижу я на гауптвахте жду этапа, заходит капитан, контрразведчик и пистолет мне ко лбу:
— Ты, — говорит, — арестован.
А я ему, — я, мол, и так арестованный сижу.
А он мне, — Это ты тут за ерунду сидишь, а на самом деле тебя за убийство судить будут.
А с ним два автоматчика. Тут я и понял, что за ту драку с англичанами пришло… Контрразведка тогда серьёзно работала…
Военный трибунал Запорожского гарнизона дал мне 8 лет, по 59 ст. части 3, за убийство в той драке… и плюс годик с того дисбата… всего 9 лет…
Приезжаем мы в Днепропетровск… в пересылку… знаменитая пересылка… там набито было нас… мы даже, в некоторых камерах не могли лежать, а сидели т?