ХУТОРА И ИМПЕРИЯ
Резко? Да. Но ведь тошнит. И не только г-на Равребу. Даже тех, кто профессионально обязан делать хорошую мину при любой, сколь угодно тошнотворной игре, и вот: "российские эксперты затруднились однозначно сказать, почему в Москве и Киеве освобожденных встречали по-разному". Они лопочут что-то невнятное, с логикой плохо совместимое, и в общем, это им не в укор:
у всех, в конце концов, семьи, кредиты и другие обстоятельства непреодолимой силы. Вот и выглядят форменными пограничными собаками: и глаза умные, и понимают все, а сказать ничего не могут. Хотя все, на самом деле, проще простого:
Так что, наверное, не стал бы я еще раз возвращаться к омерзительному, но угораздило наткнуться на нечто, вовсе уж беспредельное...
Вот: "Хутор и Империя".
С более чем конретным авторским разъяснениям, где Империя, а где хутор.
И:
"Начну с того, что примчавшийся пиариться Зеленский был в телекадре почему-то окружён сразу тремя телохранителями. Серьёзные такие парни с наушниками. Он говорит, а они зырят по сторонам такие От кого он защищался-то? Кого боялся? Пленных? Сенцова? Родственников? Может, не стоило ему ехать в Борисполь, если даже в момент «триумфа» он не смог обойтись без охраны?"
Ага.
Круто, лихо, жестко.
Но:
Это не Зе. Это другой политик, и не в Борисполе. Он вышел в народ, - и в телекадре почему-то окружён телохранителями. Тремя точно, а сколько еще? Серьёзные такие парни... Он говорит, а они зырят по сторонам такие, и даже мальца лет десяти фиксируют три бугая, двое за руку, а один вообще захватом шеи. От кого он защищался-то? Кого боялся? Обычных людей? Женщин? Счастливо улыбающегося мальчишку? Так может, не стоило ему выходить в народ, если даже в момент "единения" с народом он не смог обойтись без охраны?
Нет, стоило. Это, в конце концов, важная часть его работы, показывать народу себя, живого и теплого. И без бугаев он не мог обойтись никак, ни в этом случае, ни в любом другом. Не потому вовсе, что кого-то боялся. А уж мальчишку тем более. Просто мрази и уёбищу, написавшему этот рассчитанный на полную траву вскукарек, неизвестно, что такое "режим охраны первого лица".
Но это еще ладно, спишем на незнание.
Самый цимес начинается после "Теперь о наших".
С главным упором на г-на Вышинского, который "почувствовал себя в греческой фаланге… почувствовал, что рядом со мной есть люди, которые меня помнят…", и таки да: его, единственного, о ком много месяцев пеклись и тревожились российские СМИ, "на самом деле его встречали,
его ждали. И да — о нем помнили. Всегда", и таки да: г-н Киселев и г-жа Скабеева приехали встречать своего, социально близкого, номенклатурного, - а что же все остальные? "Но как же тот мужик с палочкой, который шёл последним? Отчего ему не помогли? не взяли его рюкзак?!"...
А никак. Просто: "Не взяли, да. Он шёл один. Шёл — по родине. Его — обменяли. За ним прилетел президентский борт. Его доставили в правительственный аэропорт", - и этого мужику с палочкой и всем остальным должно быть достаточно,
ибо "Так в имперском представлении и оказывается честь.... Очень по-римски. По-древнеримски. Без фонариков. Без сантиментов. Без фигляра-вождя. С чувством принадлежности к чему-то запредельно Великому". Ага. С надрывной накруткой:
"Это не хутор... Это империя. Ты — в фаланге, парень. Стой и держись. Раз нет рядом танцев с фонариками — это ещё не значит, что все на тебя болт положили", и разъяснением: "А Родина-Мать… Ты помнишь ее взгляд на Мамаевом кургане? Помнишь глаза её? Не беспокойся: Россия любит тебя и будет любить вечно. Как одного из сотен миллионов".
Знаете, не будь я уверен в том, что мразь и уёбище окучивает свою неприхотливую аудиторию всерьез, я бы сказал, что это высший уровень сарказма на самой грани кощунства. Потому что "Родиной, которая любит", мужику с палочкой, одиноко волочащему рюкзак, предлагают считать
статую в Волгограде. То есть, каменный истукан, наполняющийся жизнью только энергией людей, - скажем, в том случае, когда освобожденного бойца встречают так, как положено Родине встречать своего, вернувшегося из плена. Это с давних времен понимают на любом хуторе:
"Когда Регул, освобожденный на время, шел в Сенат, граждане, выйдя на улицу, славили его и бросали ему цветы, показывая, что консул, хоть и попал в плен, но сделал для Республики все, что было в его силах... И когда Регул, несмотря на просьбу Сената не возвращаться в Карфаген, где его ждала верная смерть, сказал, что вернется, ибо дал слово, граждане, выйдя на улицы, не скрывая слоз, славили его и бросали ему цветы, показывая, что его подвиги никогда не забудут..."
Это Диодор.
А вот, - много позднейшее, - из Зонары:
"По получении известия о приближении... Автократор не стал дожидаться в Вуколеоне, но сам, нарядившись отправился к Большим Стенам встречать немногих уцелевших. И встретив, обнял Дуку, прижав его к груди, и всех изможденных невзгодами неволи, обнял, со слезами прося у них прощения за все, что довелось им пережить в столь долгом плену. Жители же Города, столпившись у Стен, рукоплескали, и радовались так, словно восстали из мертвых родные братья..."
А вот:
Да. Со слезами на самых высших очах. А если радоваться нечему, - скрывая слезы, - до последнего мига, с самым последним копьеносцем из фаланги. Без постыдно запоздалого попискивания про "прерогативы". Так оно испокон веков заведено на хуторах. Пусть даже хутор диктует свою волю половине шарика. Но мразям и уёбищам этого не понять, - они ж империя...
у всех, в конце концов, семьи, кредиты и другие обстоятельства непреодолимой силы. Вот и выглядят форменными пограничными собаками: и глаза умные, и понимают все, а сказать ничего не могут. Хотя все, на самом деле, проще простого:
Так что, наверное, не стал бы я еще раз возвращаться к омерзительному, но угораздило наткнуться на нечто, вовсе уж беспредельное...
Вот: "Хутор и Империя".
С более чем конретным авторским разъяснениям, где Империя, а где хутор.
И:
"Начну с того, что примчавшийся пиариться Зеленский был в телекадре почему-то окружён сразу тремя телохранителями. Серьёзные такие парни с наушниками. Он говорит, а они зырят по сторонам такие От кого он защищался-то? Кого боялся? Пленных? Сенцова? Родственников? Может, не стоило ему ехать в Борисполь, если даже в момент «триумфа» он не смог обойтись без охраны?"
Ага.
Круто, лихо, жестко.
Но:
Это не Зе. Это другой политик, и не в Борисполе. Он вышел в народ, - и в телекадре почему-то окружён телохранителями. Тремя точно, а сколько еще? Серьёзные такие парни... Он говорит, а они зырят по сторонам такие, и даже мальца лет десяти фиксируют три бугая, двое за руку, а один вообще захватом шеи. От кого он защищался-то? Кого боялся? Обычных людей? Женщин? Счастливо улыбающегося мальчишку? Так может, не стоило ему выходить в народ, если даже в момент "единения" с народом он не смог обойтись без охраны?
Нет, стоило. Это, в конце концов, важная часть его работы, показывать народу себя, живого и теплого. И без бугаев он не мог обойтись никак, ни в этом случае, ни в любом другом. Не потому вовсе, что кого-то боялся. А уж мальчишку тем более. Просто мрази и уёбищу, написавшему этот рассчитанный на полную траву вскукарек, неизвестно, что такое "режим охраны первого лица".
Но это еще ладно, спишем на незнание.
Самый цимес начинается после "Теперь о наших".
С главным упором на г-на Вышинского, который "почувствовал себя в греческой фаланге… почувствовал, что рядом со мной есть люди, которые меня помнят…", и таки да: его, единственного, о ком много месяцев пеклись и тревожились российские СМИ, "на самом деле его встречали,
его ждали. И да — о нем помнили. Всегда", и таки да: г-н Киселев и г-жа Скабеева приехали встречать своего, социально близкого, номенклатурного, - а что же все остальные? "Но как же тот мужик с палочкой, который шёл последним? Отчего ему не помогли? не взяли его рюкзак?!"...
А никак. Просто: "Не взяли, да. Он шёл один. Шёл — по родине. Его — обменяли. За ним прилетел президентский борт. Его доставили в правительственный аэропорт", - и этого мужику с палочкой и всем остальным должно быть достаточно,
ибо "Так в имперском представлении и оказывается честь.... Очень по-римски. По-древнеримски. Без фонариков. Без сантиментов. Без фигляра-вождя. С чувством принадлежности к чему-то запредельно Великому". Ага. С надрывной накруткой:
"Это не хутор... Это империя. Ты — в фаланге, парень. Стой и держись. Раз нет рядом танцев с фонариками — это ещё не значит, что все на тебя болт положили", и разъяснением: "А Родина-Мать… Ты помнишь ее взгляд на Мамаевом кургане? Помнишь глаза её? Не беспокойся: Россия любит тебя и будет любить вечно. Как одного из сотен миллионов".
Знаете, не будь я уверен в том, что мразь и уёбище окучивает свою неприхотливую аудиторию всерьез, я бы сказал, что это высший уровень сарказма на самой грани кощунства. Потому что "Родиной, которая любит", мужику с палочкой, одиноко волочащему рюкзак, предлагают считать
статую в Волгограде. То есть, каменный истукан, наполняющийся жизнью только энергией людей, - скажем, в том случае, когда освобожденного бойца встречают так, как положено Родине встречать своего, вернувшегося из плена. Это с давних времен понимают на любом хуторе:
"Когда Регул, освобожденный на время, шел в Сенат, граждане, выйдя на улицу, славили его и бросали ему цветы, показывая, что консул, хоть и попал в плен, но сделал для Республики все, что было в его силах... И когда Регул, несмотря на просьбу Сената не возвращаться в Карфаген, где его ждала верная смерть, сказал, что вернется, ибо дал слово, граждане, выйдя на улицы, не скрывая слоз, славили его и бросали ему цветы, показывая, что его подвиги никогда не забудут..."
Это Диодор.
А вот, - много позднейшее, - из Зонары:
"По получении известия о приближении... Автократор не стал дожидаться в Вуколеоне, но сам, нарядившись отправился к Большим Стенам встречать немногих уцелевших. И встретив, обнял Дуку, прижав его к груди, и всех изможденных невзгодами неволи, обнял, со слезами прося у них прощения за все, что довелось им пережить в столь долгом плену. Жители же Города, столпившись у Стен, рукоплескали, и радовались так, словно восстали из мертвых родные братья..."
А вот:
Да. Со слезами на самых высших очах. А если радоваться нечему, - скрывая слезы, - до последнего мига, с самым последним копьеносцем из фаланги. Без постыдно запоздалого попискивания про "прерогативы". Так оно испокон веков заведено на хуторах. Пусть даже хутор диктует свою волю половине шарика. Но мразям и уёбищам этого не понять, - они ж империя...