Бразаль — Бразоль — Бразуль

   На днях в Киев приезжал судебный следователь 14 участка г. Петербурга Б. Бразоль, который в течение восьми дней своего пребывания в Киеве знакомился с делом М. Бейлиса и производил допрос свидетелей, фигурировавших в этом же процессе во время его судебного разбирательства. Приезд Бразоля и знакомство его с делом Бейлиса находится в связи с привлечением к судебной ответственности присяжного поверенного Сыркина за помещение последним в одной еврейской газете «Новый Восход» заведомо ложных сведений относительно дела Бейлиса. Дело по привлечению пр. пов. Сыркина возбуждено в Петербургском окружном суд и предварительное следствие производится Бразолем. (...)

(...)
   С.И. Бразуль-Брушковский при советской власти прожил еще двадцать лет, но в 1937 году, в разгар большого террора, он был арестован и вскоре расстрелян (о чем мне сообщила его племянница, журналистка и литературовед, автор биографии Демьяна Бедного Ирина Дмитриевна Бразуль, с которой подробно беседовал в конце 60-х годов в Москве — С.Р.).(...)

   Вчера при большом стечении работников печати хоронили старого журналиста Д.И. Бразуля.
   Отдать последний долг покойному товарищу явились представители московских, ленинградских и провинциальных газет и рабочие местных типографий.
   На гроб покойного были возложены венки, среди которых были венки от сотрудников «Красной Газеты», «Рабочей Газеты», от товарищей по работе и друзей.

   21-го июля в Басманной больнице скончался от острого менингита старый работник печати Дмитрий Иванович Бразуль. Покойный прибыл из Туркестана, где нес ответственную работу в местной печати.
   Д.И. Бразуль умер, не достигнув 42-х лет.
   Покойный был честным и преданным революционером. Он неоднократно подвергался репрессиям царской власти и сейчас после Октябрьской революции стал работать в советской печати.
   Д.И. Бразуль оставил после себя без всяких средств жену и 12-летнюю дочь.

(...)
   Жизнь Дмитрия Ивановича Бразуля-Брушковского представляет собою цепь приключений и перемен, характерных для нервного и отзывчивого человека эпохи перелома.
   С 17 лет, с гимназической скамьи (в г. Житомире) попадает Д.И. в революционный кружок и со всей свойственной ему горячностью отдается подпольной работе.
   Много раз попадается.
   Сидит в тюрьме в Житомире, в Ростове, в Белостоке, в Одессе.
   Выдерживает 1½ годовое заключение в Петропавловской крепости. Оттуда попадает в ссылку.
   В 1905 г. бежит из ссылки в Петербург.
   Параллельно с его подпольной работой идет его журналистская работа.
   Промежутки между тюремными камерами заполняются редакциями и типографиями.
   В журналистской работе есть нечто «порабощающее»,— вернее, прикрепляющее и захватывающее. (...) Журнализм, действительно, захватывает, увлекает и часто (это было особенно заметно в годы политической реакции) дает иллюзию общественно-политической работы, обманный суррогат «служения народному делу».
   В длительную промежуточную эпоху 1906—17 гг., немало отставших от подполья революционеров увязли в патоке этой иллюзии, отдались журнализму, который мог быть революционным только относительно, только «в рамках дозволенного». Революционный пафос постепенно вытеснялся профессиональным пафосом, и росла армия работников обывательской либеральной печати из «бывших революционеров».
   В это течение попал и Д.И. Бразуль.
   В свое время сотрудник «Правды» — первой, старой «Правды» — он потом переходит в общую печать, работает в разных газетах и журналах, и события 1917 года застают его редактором обывательского журнальчика «Жизнь и Суд».
   Но пронеслась буря Октябрьской революции, и уже в первый месяц рабоче-крестьянской власти Д.И. Бразуль — первый из петербургских профессионалистов-журналистов — вступает в ряды советской печати.
   Со всем пылом своего исключительного темперамента отдается Д.И. работе.
   Весьма видную роль сыграл он в организации и выработке типа первой рабочей газеты «Красной Газеты», до сих пор являющейся одной из лучших массовых пролетарских газет. Здесь Бразуль был ближайшим помощником Володарского и, как всегда, совмещал ряд обязанностей: секретаря, выпускающего, организатора первых рабкоров и т.д.
   После этого следует трехлетняя работа в Роста. Роль Д.И. Бразуля в организации Роста громадна. Вся наиболее сложная организационная работа первого периода выполнена им. Его умение объединять людей, возбуждать к работе, сеять бодрость, улаживать конфликты — имело особо важное значение в ту эпоху саботажа, голода, недисциплинированности.
   К этому периоду работы Д.И. Бразуля относится его крупнейшая заслуга перед советской печатью и общественностью — создание стенной газеты.
   Первой стенной газетой в СССР была «Стенная Роста», составленная и выпущенная Д.И. Бразулем в 1918 году.
   После трехлетней работы в Роста, Д.И. Бразуль был перемещен в Екатеринбург, где проявил исключительную неутомимость и оставил по себе добрую память среди всех категорий строителей новой общественности.
   Затем идет работа по организации первой всероссийской выставки в Москве (выставки VIII съезда Советов), потом работа в «Рабочей Газете», потом Туркестан.
   Ни одного дня перерыва, начиная с Октябрьской революции. Никаких «отпусков», никаких жалоб на переутомление.
   Напротив, постоянная жалоба, постоянная настойчивая просьба:
   — Побольше работы! Большой, настоящей работы!
   В последние годы не везло Дмитрию Ивановичу! Не подворачивалась работа большая, захватывающая, ответственная, организаторская.
   Все больше техника, выпуск (слава «лучшего выпускающего» связывала!). Со свойственной ему горячностью делал Д.И. и это маленькое дело, но в душе росла неудовлетворенность, тоска,— надо правду сказать — и обида.
   В 42 года, далеко не исчерпав свои силы и свои возможности, неожиданно для всех ушел из жизни Дмитрий Иванович Бразуль — один из лучших и преданнейших работников советской печати.

(...)
   По фальшивому паспорту Сергея Груздева работал в Херсонском губернском комитете Дмитрий Иванович Бразуль. В 1901 г. он впервые был арестован в Житомире при следующих обстоятельствах. Кажется, местная социал-демократическая организация поручила тов. Бразулю во что бы то ни стало «занять» пристава, находящегося в театре вместе с несколькими городовыми для того, чтобы в конце спектакля арестовать в театре одного из зрителей — видного революционера. Тов. Бразуль таким образом должен был разрушить планы врага. При задержке пристава в театре товарищ мог бы незаметно проскользнуть в толпу на улицу и скрыться.
   Бразуль молча подошел к приставу и начал его изо всех сил колотить. Городовые поспешили на помощь избиваемому начальству. Тот, кому надо было скрыться, сделал это без затруднений, так как избиение произвело большую суматоху в театре.
   Д.И. Бразуль просидел больше 3 лет в Крестах, затем был выслан в Архангельскую губернию. Оттуда бежал в Петербург. В начале 1905 г. приехал в качестве нелегального в Одессу в распоряжение городского комитета РСДРП; в апреле 1905 г. начал работать в Херсонском губернском комитете в качестве заведующего нелегальной типографией. В 1912 г. Д.И. Бразуль работал в «Правде» корректором и писал небольшие статейки. Революция застала его сотрудником буржуазных газет. Но он очень скоро возвратился в революционную прессу, которую уже больше не оставлял.
   В последние годы перед своей смертью Д.И. Бразуль больше всего работал в «Рабочей газете» (Москва), проявляя свои необыкновенные способности и огромные знания в различных областях журналистики и газетной техники.
   Его изумительная подвижность, кипучесть, неутомимая жажда ко всему новому — в значительной мере мешали ему систематически передавать свой редкий по богатству и многообразию опыт журналиста молодым советским коллегам. Отчасти этому мешал также тот порок, которым начал страдать этот талантливый, отзывчивый и добрый человек приблизительно с 1909 или 1910 г.г. — пьянство.

   Арестованы и доставлены в Смольный институт редактор «Известий комитета спасения родины и революции» Бразуль-Брушковский и управляющий типографии, где печатались «Известия», Пыжов.

(...)
   Вечером в воскресенье в Смольный были доставлены сотрудники «Известий Комитета Спасения Родины и
Революции» — Бразуль-Брушковский и Пыжов.

(...)
   Выпуская в ночь на 7-е июля одну из социалистических газет («Народное Слово»), я осведомился, что в некоторых газетах должно появиться «сенсационное разоблачение» относительно «видного общественного работника». Обзвонив часть редакций, я этого известия не нашел, и только в «Русской Воле» я узнал, что в газете утром появится письмо Бурцева [Или мы, или немцы и те, кто с ними. (Письмо в редакцию). // Русская Воля. Пг., 1917. №159, 07 (20).07, с. 2] о роли большевиков и Максима Горького в наших военных неудачах и до, а в особенности после революции. Звоня дальше, я услышал из редакции «Живое Слово», как свист хлыста по воздуху:
   — Горький — немецкий шпион!
   Пользуясь знакомством с выпускавшими в ту ночь «Живое Слово», я указал, что в остальных редакциях или нет ничего по этому поводу, или есть нечто, «значительно более мягкое», но получил подтверждение, что это — факт, о котором больно говорить, но факт.
   Подняв в 3 ч. ночи с постели редактора своей газеты и получив инструкцию воздержаться даже от упоминания о содержании и характере имеющего появиться в газетах «разоблачения» я, после выпуска своей газеты, зашел, по дороге домой, в «Живое Слово» и прочел на свежем листе с машины отпечатанные жирным шрифтом слова:

   «Писатель Максим Горький, издающий и редактирующий газету «Новая Жизнь», изобличается в причастности к германской агентуре. Обвинителем Горького является В.Л. Бурцев».

   Я пытался довольно настойчиво получить сведения, из безспорного-ли источника получено такое ошеломляющее известие, но встретился опять-таки с тем же указанием: «печально, но факт». Ни на секунду не веря, однако, подобному сообщению, подозревая, что здесь или злостная клевета или недоразумение, я предложил выпускающему «Живое Слово» В.М. Панебратцеву пройти вместе в «Русскую Волю» и проверить это ужасающее сообщение.
   Через 10 минут мы с очевидностью убедились что между письмом Бурцева и тем, что, со слов какого-то репортера или корректора, случайно зашедшего из «Петроградского Листка», напечатано в «Живом Слове» — громадная разница. Панебратцев бросился в свою редакцию, чтобы попробовать как-нибудь ликвидировать печальную историю, уничтожить напечатанные уже экземпляры и выйти в свет с «цензурной вырубкой»...
   Я был уверен, что позорная клевета не пройдет в «Живом Слове». Однако, на утро удивлению и негодованию моему не было границ — подлое известие уже волновало Петроград.
   По телефону же я получил от Панебратцева следующий ответ:
   — Я настойчиво просил Уманского (издатель) снять это сообщение, но он, пробежав глазами письмо Бурцева, сказал:
   — «Понимаете — я не могу выбрасывать из машины, когда уже отпечатано 16 тысяч. И, кроме того, я не нахожу, что «Живое Слово» неправильно представляет дело». (...)

   Многоуважаемый Владимир Львович!
   В первом номере вашей газеты «Общее Дело» напечатана статья о Максиме Горьком, в которой содержатся строки, могущие бросить тень на «Петроградский Листок».
   Объясняя появившуюся на страницах «Живого Слова» два месяца тому назад клевету на Максима Горького, ваш сотрудник г. Бразуль пишет, что статья эта написана со слов какого-то репортера или корректора, случайно зашедшего из «Петроградского Листка».
   Какой репортер или случайно проходивший мимо вашей редакции корректор пустил эту клевету, не названо даже по имени. Вам, Владимир Львович, однако, должно быть понятно, что подобные намеки не могут бросаться с такой легкостью, особенно в наше время, и мы надеемся сегодня-же, в вечернем выпуске вашей газеты получить необходимое по этому поводу разъяснение.
   Коллектив сотрудников «Петроградского Листка».

   Многоуважаемый г. редактор!
   Только что приехав в Петроград, я узнал из вчерашнего номера «Петроградского Листка», что некто г. Бразуль в новой газете В.Л. Бурцева приписал корректору или сотруднику «Петроградского Листка» авторство нашумевшей заметки в «Живом Слове» о М. Горьком.
   В интересах истины, считаю долгом сообщить следующее:
   В июле месяце сего года, когда заметка о Горьком появилась в «Живом Слове», я состоял в этой газете корректором, неся дежурство через ночь, а в другие ночи корректировал в «Петроградской Газете». Накануне выхода заметки о Горьком я корректировал в «П. Г.» и уже после того, как был закончен номер, идя домой, зашел «на огонек» в «Ж. С.». В «Ж. С.», выходившем с запозданием, номер уже был готов, и я, зная об этом, спросил у товарищей, помещено-ли письмо в редакцию газеты (циркулярное) В.Л. Бурцева о Горьком. Оказалось, что это письмо в редакцию «Ж. С.» не поступало. На вопрос, обращенный ко мне, что пишет Бурцев, я ответил, что письмо длинное, читал его я автоматически, правя корректуру, но запомнил, что Бурцев поставил имя Горького на-ряду с Нахамкесом, Лениным и комп.
   Издатель «Ж. С.» г. Уманский отдал распоряжение остановить стереотипирование номера и тогда-то именно была сфабрикована, но без моего участия, известная заметка. На другой день Уманский в редакции упрекал меня за то, что я его, якобы, подвел, на что я, в присутствии сотрудников «Ж. С.» заявил, что я этого упрека не принимаю, ибо не давал сообщения об обвинении В.Л. Бурцевым уважаемого М. Горького, как газетный сотрудник, а разсказал лишь о циркулярном письме, вывод из которого сделан неправильно — не мною. А главное,— что его воля была, в погоне за сенсацией, задерживать выход номера газеты и помещать сведения непроверенные.
   Что г. Уманский способен, в погоне за сенсацией, не дорожить интересами истины и трепать дорогие всем имена, это, конечно, дело г. Уманского, но странно, что постоянный сотрудник «Живого Слова» г. Бразуль, в газете В.Л. Бурцева, допустил неточную ссылку на сотрудника редактируемой вами газеты. Хотя и самая ссылка на корректора или сотрудника наивна, тем не менее я счел своим долгом сообщить, что я являюсь косвенным виновником заметки в «Ж. С.» о Горьком.
   Ни «Петроградский Листок», ни «Петроградская Газета» решительно не при чем в появлении заметки о Горьком в газете, существующей за счет уличных сенсаций.
   Бывший корректор «Живого Слова», старый журналист Н.В. Алексеев.


   Так вот как просто открывался ларчик! Совсем водевиль — «Прохожий подвел», или «Федот да не тот».
   Редакция не может умолчать о своей признательности Н.В. Алексееву, которому литературная порядочность подсказала его честное выступление.
   Но хороша редакция, строющая отдел хроники на случайно долетевшем слове с чужого подворья! Но хороши понятия о литературной порядочности г. Бразуля, позволяющего себе так безцеремонно швыряться репутациями целой коллегии тех, кого он, вероятно, называет собратьями по перу! Но какое великодушное равнодушие к чужому доброму имени у самого редактора «Общего Дела», перетряхивающего давно ликвидированную сплетню и отмалчивающегося даже тогда, когда на неприличие поступка его сотрудника ему печатно указано от имени целой корпорации!

Ред.

   По поводу письма коллектива сотрудников «Петроградского Листка», напечатанного в этой газете 23 сентября, подтверждаю напечатанное сегодня в «П. Листке» разъяснение корректора «Петроградской Газеты» (а не «Листка», как у меня было напечатано) Н.В. Алексеева, что он явился невольным виновником появления в «Живом Слове» заметки о Горьком.

(...)
Вовремя на помощь утренним желтым листкам приходит вечерний: «Общее дело» воскресшего Бурцева. В первом номере (26 сент.) Бурцев заявляет, что он «не остановится перед срыванием масок с кого бы то ни было». Как будет это делаться, все великолепно знают. Достаточно только вспомнить письма Раковского, Зурабова, Короленко и др., которые прямо называли Бурцева клеветником. А он? молчит... Или еще того хуже, устами какого-то Д. Бразуль «объясняет» в №1 «Общего дела», «как Горького «сделали» «германским шпионом».

   Таким образом, источник грязной клеветы на Максима Горького — очень несложное желание издателя «Живого Слова» не упустить случая «сделать тираж» на этом сообщении и не потерять заработка от уже отпечатанных 16 тысяч экземпляров.

   О роли самого Бурцева — ни слова. Просто до... цинизма.

   Есть такой не совсем грамотный репортер г. Бразуль, он тиснул почему-то в «Общем Деле» заметку о том, откуда пошли слухи о предательстве М. Горького. Обвинено в этом «черносотенное» «Живое Слово». Мы обошли молчанием личную некрасивую выходку «прогрессивного» репортера, неоднократно безрезультатно обращавшегося в редакцию «черносотенного» «Живого Слова» с предложением своих услуг. Но выходка г. Бразуля стала занимать внимание газет. Откликнулся «Петр. Л.», уличающий г. Бразуля в неточностях. Опровергает что-то в сообщениях г. Бразуля г. Алексеев, бывший корректор «Ж. С.», которому тоже не нравится «Ж. С.» после того, как он должен был прекратить работу в газете. Мелкие люди, даже людишки всегда были и будут. Но почему они находят место в газетах для своих некрасивых мелочей?

(...)
   Издание моей газеты [«Общее Дело»] было запрещено временно 21-го октября. Номер 23-ий не вышел и, по распоряжению Керенского, через два дня газета была запрещена навсегда, и ее типография конфискована и опечатана. (...) Все же, когда «Общее Дело» было запрещено, я тотчас же решил не прекращать моей борьбы, направленной против большевиков и Керенского. Я вошел в соглашение с типографией на Васильевском острове, на окраине города и начал подготовлять издание первого номера «Нашего Общего Дела». Большевицкое восстание изменило положение. Было сомнительно, чтобы типография посмела печатать антибольшевицкую газету, или что рабочие, среди которых должны были быть и большевики, позволят это. Поэтому, в сопровождении г. Бразуля (в настоящее время одного из самых активных сотрудников советской прессы) я решил посетить типографию. (...)

(...)
Лавры «Южной Копейки» не давали спать юрким предпринимателям и во время летнего затишья появилась в Киеве новая газета «Киевская Копейка». Однако это худосочное издание не просуществовало и 3-х месяцев и накануне августовских торжеств отдало Богу душу. (...)

   Когда внимательно читаешь дела, хранящиеся в архиве бывшего киевского жандармского управления, приходишь к убеждению, что, несмотря на то, что старая власть признаки крамолы видела всюду и везде, даже там, где для этого никаких данных не было, больше всего боялась она социализма и либеральной прессы. (...)
   Доказательством тому может служить дело за №69-а, возникшее в 1911 году по поводу издававшейся тогда в Киеве газеты «Киевская Копейка». (...) Под большое подозрение и сомнение был взят тогдашний редактор газеты С.И. Бразуль-Брушковский. О нем началась усиленная переписка между киевским губернатором и начальниками киевского и харьковского жандармских управлений. (...)
   В 1903 году, по сведениям охранки, Бразуль состоял членом п.с.р.
   В 1908 г., будучи редактором «Подольского Вестника», был оштрафован. Но т.к. штраф он не внес, то был заключен в тюрьму. Вел переписку с видными членами п.с.р. В 1910 г. проходил по наружному наблюдению под кличкой «Невский» по п.с.р. Был обыскан и арестован. (...)
   Как это ни странно, но внимание свое на «Киевскую Копейку» первоначально обратила не киевская жандармерия, под носом которой эта газета выходила, а харьковская.
   Вот что пишет по этому поводу начальник харьковского жандармского управления начальнику киевской «охранки»:
   «Согласно агентурным сведениям, в Киеве издается газета «Киевская Копейка», являющаяся легальным органом соц.-дем. направления. Цель газеты возбуждать в рабочих массах интерес к предстоящей выборной кампании в государственную думу». Редакция «Киевской Копейки», читаем мы дальше, завязала сношения с редакцией издающегося в Харькове журнала «Горожанин»: статьи, которые из опасения административного воздействия не могут быть помещаемы в «Горожанине», печатаются в «Киевской Копейке». Газета эта материально обезпечена. Инициаторы ея имеют для этой цели 6000 рублей. В Харькове ежедневно получается огромное количество экземпляров «Киевской Копейки», которые усиленно распространяются на фабриках и заводах. Прошу доставить сведения о личном составе редакции». (...)
   Незадолго до убийства Столыпина Бразуль-Брушковский был арестован и посажен в тюрьму.
   Газета прекратила свое существование. (...)