Особенности современного духовного возрождения на Кавказе и в других местах
https://ahilla.ru/wp-content/uploads/2019/03/Hristos-ili-Kronos-vtoroe-izdanie-mart-2019.pdf
Христос или Кронос?
Церковь или Система?
2019
НАБЛЮДАЯ СКВОЗЬ БИТЫЕ СТЕКЛА анонимный священник
1
В семинарии нас учили всему понемногу. Но только не тому, с чем будущему священнику придется столкнуться на самом деле. Например, стандартные приходские ситуации: как служить на приходе, где нет прихожан; как служить на приходе, находящемся среди исламского населения; как справляться с переживаниями людей, которые ты принимаешь близко к сердцу; как вести себя с психически нездоровыми людьми. И многие другие вещи и ситуации, в которых священнику жизненно необходимо разбираться.
Все это оставлялось в семинарии на «домашнее задание», на постижение собственным опытом. Неплохо было бы преподавателям рассказывать будущим пастырям о реальной приходской жизни, но, к сожалению, этого, при всем моем ожидании, так и не произошло. И все, как всегда, пришлось постигать на собственном опыте, вновь и вновь изобретая все тот же велосипед.
Всех ставленников, готовящихся к рукоположению, привычно пугали предстоящими трудностями священнической жизни. Их спрашивали о готовности отправиться на любое, даже самое отдаленное место служения, и предлагали поехать в самые суровые уголки нашей родины, включая Чеченскую республику и Ингушетию. Потом пристально смотрели на реакцию молодого человека и укоряли за малодушие и трусость, так как в основной своей массе семинаристы начинали жалостливо просить не отправлять их в эти отдаленные места. Каких только оправданий не
163
находилось: кто-то начинал жаловаться на сердце, кто-то ссылался на больных родственников, кто-то на жену или просто на свою неспособность вынести подобные испытания. Мне также пришлось отвечать на этот вопрос, и в силу своей юности я до конца не понимал всю важность и последствия своего ответа. Вопреки стандартам, я согласился после рукоположения отправиться служить даже в Чечню и Ингушетию, если это будет необходимо.
Во время ставленнической комиссии священники удивились и переспросили, но получили от меня тот же короткий положительный ответ. Наверное, они подумали тогда о причинах моего согласия. Для меня же все было довольно просто и логично: служить Богу можно везде, моей веры достаточно для любых трудностей; в отдаленных местах действительно нужна моя помощь; по телевизору говорят, что на Кавказе все прекрасно, а ислам – религия мира! Я действительно думал именно так, потому что никогда не жил в этих регионах, не был знаком с практическим исламом, и никогда не слышал обсуждение этих тем в семинарии. Хотя на предмете религиоведения основные понятия об исламе нам преподавали, но не рассказывали о том, какова эта религия в реальности, в быту, как с ней сосуществовать и возможно ли осуществлять миссию среди мусульман. Только спустя время я узнал о негласной договоренности не проповедовать среди кавказских мусульман, когда увидел горы книг Нового Завета, переведенного на кавказские языки, годами пылящиеся в церковных застенках. И никто не спешил их раздавать.
Через некоторое время мы с женой отправились в Чечню и Ингушетию. По дороге в памяти всплывали картины телевизионных трансляций с хроникой военных операций. Хотелось верить, что все это давно прошло, что жизнь уже наладилась, и все здания отремонтировали. Тогда я еще не понимал, что душу человека отремонтировать не так-то просто. Как быстро он забудет все, что с ним произошло во время военного конфликта, и перестроится на новую мирную жизнь?
Вот прямо перед нашими глазами Кавказ со скудными деревьями и палящим солнцем, со своими грубыми на вид местными жителями и пиками минаретов, вспарывающих небо острыми серпами. Задумчиво любуясь природой, мы вздрогнули от внезапных хлопков. Пассажиры инстинктивно наклонили головы к коленям, спрятались под сиденья автобуса. Казалось,
164
будто мы попали под обстрел. Но через несколько секунд стало понятно, что это местные мальчишки обкидали автобус камнями. Водитель остановился и побежал за хулиганами, но ни одного не поймал. Успокоившись, мы продолжили движение, пересев на места, где окна были целые, без дырок от камней.
Потом потянулись долгие дни адаптации к реалиям кавказской жизни.
Может быть, нас с женой надо было как-то подготовить к местному порядку, поговорить по душам, проконсультировать. Но этого не произошло, хотя сейчас я понимаю, что это было жизненно необходимо, чтобы избежать неправильного восприятия.
По приезде нас встретил мужчина, назвавшийся завхозом, единственный человек, проживающий на территории храма. Откуда он приехал, и по какой причине, было непонятно. В первые же дни мне показалось, что он от кого-то скрывается. Вел он себя довольно замкнуто, ничего о себе не рассказывал.
Но потребность в общении у него все-таки была, и нам он охотно рассказывал свои впечатления от здешней жизни.
Во-первых, объяснил все еще актуальную практику похищения людей. От статуса и должности похищенного зависел и размер выкупа. За солдата – одна цена, за офицера – в три раза больше, а за священника – больше, чем за всех остальных. Мне стало лестно, что голова священника ценилась дороже остальных, но практически сразу я вздрогнул от осознания того, о чем действительно шла речь. Учитывая эти обстоятельства, нам полагалось оповещать военных и вызывать сопровождение, когда мы хотели выйти за стены храма. Даже прогулка, даже поход в магазин или на рынок – всегда нас сопровождали «люди в штатском». По этой причине мы предпочитали вовсе не выходить за стены храма, а за покупками просили сходить кого-нибудь.
Информация о похищениях не была выдуманной страшилкой, а имела под собой совершенно конкретные факты. О них сейчас не принято говорить, ведь информация подобного характера может привести к неприятным спорам. С другой стороны, какое может быть взаимопонимание, если существуют темные тайны, нерешенные противоречия. По моему скромному мнению, надо разбирать эти противоречия, честно подвергать их здоровой критике, признавать ошибки, и в этом находить большее доверие друг ко
165
другу. Вот некоторая общедоступная информация о пострадавших священнослужителях, которая в дальнейшем может быть дополнена:
Анатолий Чистоусов
Прот. Сергий Жигулин (сотрудник ОВЦС) и свящ. Анатолий Чистоусов (настоятель Михаило-Архангельского храма г. Грозного, служил в Чечне с 21 марта 1994 г.) – 29 января 1996 года дудаевские боевики захватили их при исполнении пастырского долга. После восьми месяцев плена, содержания в бесчеловечных условиях отца Сергия удалось освободить. Отца Анатолия спасти не удалось.
Протоиерей Пётр Сухоносов
Прот. Петр Сухоносов (настоятель Покровского храма в ст. Слепцовская (Ингушетия)) — в 1999 г. был похищен во время богослужения и убит.
Иером. Евфимий (Беломестный) (настоятель Михаило-Архангельского храма г. Грозного) и послушник Алексей Равилов – в августе 1996 г. произошло их похищение. В этом же году состоялось их освобождение благодаря спецоперации.
Иером. Захария (Ямпольский), староста грозненского храма Яков Рящин и сторож Колыбанов П.И. — были похищены боевиками в июле 1999 года прямо из грозненской церкви.
Игум. Антоний (Данилов) (настоятель храма ст. Ассиновской (АчхойМартановский район ЧР)) — в ночь с 10 на 11 июля 1992 года было совершено издевательство над священником и над всеми, живущими при церковном дворе, грабеж ценностей прихода.
Свящ. Петр Макаров (настоятель храма ст. Ассиновской) — 27 марта 1999 года в 3:00 неизвестными под угрозой применения огнестрельного оружия был похищен. 27 мая был освобожден из плена, вместе со свящ. Сергием Потаповым, захваченным в апреле.
Свящ. Александр Смывин (г. Грозный) — в 1995 году был избит, лишен квартиры и всего имущества, чудом избежал смерти.
Когда я стал узнавать о мытарствах наших священников, на душе стало как-то неспокойно. Не столько за себя, сколько за свою жену, и эта тревога долго потом не покидала мое сердце. Может быть, чтобы не нервничать, нужно было увезти жену в более безопасное место, к ближайшим родственникам, но практическая составляющая приходской жизни диктовала свои правила.
На клиросе петь было некому, и с выпечкой просфор я бы тоже один не
166
справился, да и, в конечном счете, просто поговорить было не с кем, так как служба один-два раза в неделю, а во все остальное время ты заперт в четырех стенах, не видя никого, за редкими исключениями.
Дальше мы стали расспрашивать у нашего завхоза о состоянии храмов, которые были поблизости, и удивлялись поначалу от сказанного, а потом и сами убедились в истинности его слов. В одной из станиц храм разбомбили во время военной операции, и теперь он, оставленный без присмотра, был превращен в отхожее место, с разными оскорбительными надписями на стенах. В некогда полностью казачьем поселении теперь почти не осталось русского населения, в связи с чем присматривать за полуразрушенным храмом было физически некому. Также некому присматривать было и за храмами-часовнями, построенными внутри военных частей. На момент моего присутствия в этих частях личный состав был практически полностью из мусульман. При этом на одном из центральных мест располагались небольшие, но с церковным вкусом построенные храмы-часовни.
В другом поселении, где мы побывали, еще остались престарелые русские жители, которые ухаживали за своим домовым храмом. Для них было привычным, а для нас диким, что другие местные жители обкидывали храм комьями грязи практически ежедневно. Кроме того, некоторые специально привозили бытовой мусор и высыпали его под стены храма. После службы мы вместе сидели за обеденным столом, и я много спрашивал их, и не мог понять, как они смогли привыкнуть к такому. Уже потом, спустя время я стал понимать, что их терпение — это единственно возможная форма поведения, выстраданная горьким опытом. А опыт местных жителей необходимо уважать. Тем более что мы с женой находились под охраной за стенами храма, а они – непосредственно в исламской среде, и без всякой защиты.
Хотя я и был возмущен положением наших храмов, но говорить прихожанам ничего не стал, все еще пытаясь понять сложившуюся обстановку.
Также мы побывали и в другой станице, где концентрация русского населения была больше, чем во всех остальных местах. На домовую церковь постоянно совершались нападения. Били стекла периодически, кидая камни, бросая петарды или стреляя из оружия. Несколько раз в ночное время забирались на крышу храма и спиливали кресты. Прихожане храма, среди которых были и люди помоложе, привыкли терпеливо восстанавливать поврежденное имущество. Приезжая к ним на службу, я видел их
167
бесконечно грустными (наверное, это были только мои субъективные ощущения), и мне всегда хотелось что-то предпринять, изменить эту ситуацию.
Обстановка, связанная с моим храмом, была примерно та же самая. Только у нас, видимо, стекла решили не бить и поэтому кидали камни в стену, отчего в кирпичной кладке появлялось все больше и больше выбоин. Постепенно мы привыкли. Почти каждый день с утра брали ведра и тряпки, и шли оттирать окна храма, которые выходили на улицу, от плевков и грязи. Говорят, что человек ко всему привыкает, но это утверждение верно в случае своих личных страданий. В случае же чужой боли, мне кажется, привыкание невозможно.
Из рассказов наших прихожан мне стали более понятны причины почти полного отъезда русского населения из Чечни и Ингушетии. Согласно моим наблюдениям, на территории республик осталось около 2 тысяч человек русского населения из 300 тысяч, проживавших на момент 1991 года.
Выезжали целыми поселениями, вынужденно, из-за реальной угрозы жизни. То в одном, то в другом поселении начинались погромы, и массовые расстрелы русского населения. Последовал массовый исход. В одной станице стали ходить по дворам и стучаться в калитку. Кто открывал двери, или у кого было не заперто – были расстреляны. Тогда за один день убили порядка 30 человек.
Выезжая из республик, люди нередко отдавали свои дома и квартиры в уплату за переезд. А иногда отдавали просто так, чтобы не трогали и дали беспрепятственно уехать. Некоторым из-за отсутствия родственников и средств переезжать было некуда, и люди решались остаться на своих местах.
Приходилось выносить во двор все, что было в доме, оставляя только голые стены. Мебель, утварь, люстры, ковры – если вещи стояли возле двери, то это означало согласие отдать все, что есть. Это была просьба оставить в живых обитателей этого дома. Тогда людям было очень страшно. Если тебя и не убьют, то в любой момент могут поиздеваться, и потом за это никому ничего не будет.
Прошло время, и хотя жизнь стала более цивилизованной, отношения между людьми оставались напряженными. В незначительном остатке русского населения продолжали видеть белых ворон. Происшествия не прекращались, и люди, разочарованные от хождения по инстанциям, стали
168
обращаться, в том числе, и ко мне. Отчасти, это было продиктовано аналогичным механизмом, существовавшем в кавказской среде. Некоторые проблемы, действительно, мог решить мулла и совет старейшин. Они улаживали вопросы кровной мести, конфликты между семьями, и даже могли отучить от вредных привычек. Я видел, как делегация из исламского духовенства приходила в дом к пьющему человеку, и проводила с ним профилактическую беседу, после которой тот произносил клятву на Коране и обещал, что откажется от пагубной привычки.
У меня же не было подобного механизма. Но и сидеть сложа руки было невыносимо. В алтарный помянник я старался записывать всех, кто нуждался в молитвенной поддержке, и список день ото дня становился все больше.
Разговоры с начальством ни к чему не приводили, и сводились в основном к тому, что никакой проблемы нет. Все это было для них нормой. Может быть, человек с детства привык к стремянке посреди коридора, и уже не замечает, что она перегораживает половину прохода. Приходящие в гости люди спотыкаются о стремянку, пытаются убрать с дороги, но человек убедительно говорит о ее необходимости. Если очень надо, то пройти можно и боком, ведь она стояла здесь всегда, и не нам ее убирать. Именно поэтому мне, впервые споткнувшемуся о стремянку в темном коридоре, было трудно поделиться своей болью с теми, кто не замечает никакой стремянки. Но если не замечать проблему, она от этого не решается. Если игнорировать заболевание, то болезнь не исчезает сама собой.
Все понимал и ни на что не закрывал глаза только атаман нашего поселка. Он был практически на каждой церковной службе, и часто задерживался после нее, чтобы поговорить с бабушками о насущных проблемах: кому-то привезти зерно, починить калитку, застеклить битые окна. С хозяйственными вопросами все обращались к нему, и атаман никогда не отказывал. Он тоже прошел горнило испытаний: его родных похищали, сам был похищен и, избитый, сидел в подвалах без надежды на освобождение. Все это не сделало его отстраненным или надломленным. Напротив, атаман старался быть в курсе всех событий, старался помочь, строил планы и не ослабевал в своей воле к жизни. С чеченцами всегда разговаривал на равных, так как хорошо знал их язык, и поэтому мог лучше видеть обстановку. Ты оказываешься в уязвимости в среде, где знаешь только один язык, а другие, напротив, знают два языка. Из-за этого мы с атаманом неоднократно
169
попадали в неприятные ситуации, когда нам говорили гадости, думая, что никто из нас не знает чеченского. Далее разговор продолжался на повышенных тонах, теперь уже на чеченском языке, и порою доходил до взрывоопасного состояния.
Общение с местными этим, конечно же, не ограничивалось. Исходя из общепринятых норм вежливости, мне, как представителю духовенства от национального меньшинства, полагалось поддерживать хорошие отношения с духовенством национального большинства. Поэтому в первую очередь мне необходимо было познакомиться с имамом района и оповестить его о моем назначении. Мне было важно узнать официальную позицию о положении нашего храма, а именно: есть ли претензии по вопросу существования храма; не мешает ли колокольный звон; как они смотрят на крестные ходы. Все это необходимо было обговорить заранее не из-за страха, а чтобы избежать недопонимания. Конечно, отменять колокольный звон и крестные ходы я вовсе не собирался в случае негативного к ним отношения. Просто нужен был визит вежливости, для свидетельства о готовности к диалогу.
К имаму нашего района мы с атаманом пришли в назначенное время. Мне было любопытно поближе увидеть исламское духовенство, тем более в обстановке, где абсолютное большинство исповедовало ислам. Тут они существовали в условиях самодостаточности, так сказать, свои среди своих.
Имам встретил нас в медресе при мечети, и с первого взгляда напомнил мне наших священников. Немного полноватый, с румянцем на щеках и с некоторой хитринкой в уголках глаз. Музыкальный, артистичный голос, национальная одежда с красивой вышивкой, в общем, типаж, как и у нашего духовенства. Только религия другая.
В сопровождении старейшин имам принял нас в кабинете и был довольно дружелюбен. В его понимании у нас свой путь, а у них свой, и всякое посягательство на христианский храм он считает неправильным. В действительности посягательств на наших прихожан он сомневается, и в нынешней обстановке считает пострадавшей именно свою сторону. Он до сих пор боится за себя и за свою семью, но эта ситуация нормальная, и я тоже должен буду постепенно ко всему привыкнуть.
Уже попрощавшись, при выходе один из старейшин пошутил, что на Кавказе даже у священников всегда было три жены, по исламскому образцу. Я же вежливо отказался от такого предложения. Позже мне пришлось убедиться в
170
истинности этих слов, так как опыт показывал, что именно таких священников – женившихся дважды или трижды, и по сей день отправляли в отдаленные уголки Северного Кавказа для служения. Наверное, чтобы не афишировать их канонические препятствия к священнодействию.
В дальнейшем мне стала видна особая забота главы республики об исламском духовенстве: программа по строительству мечетей, жалованье для священнослужителей, подарки в виде новых машин. И эта забота, я уверен, была для них хорошим подспорьем, сглаживала многие недопонимания. Нам же необходимо было искать другие пути и учиться выживать даже без всякой зарплаты.
Проанализировав ситуацию и не найдя поддержки и понимания в различных инстанциях, я решил делать личные записи и описывать в них все происходящее. Потом по мере накопления материала стал публиковать их в открытом интернет-пространстве, не скрывая ничего под маской анонимности, всегда подписываясь собственным именем. Места происходящих событий также не скрывал. Поначалу реакция интернетаудитории была довольно сдержанной. Некоторые вовсе не верили в истинность описываемых событий и считали меня провокатором. Но потом, постепенно вдумавшись в ситуацию, проявляли сочувствие и предлагали какую-либо помощь. А уж выехавшие из Чечни и Ингушетии в годы военных действий все прекрасно понимали и благодарили за то, что хоть кто-то решился говорить на эту тему.
Спустя время последовала и реакция из епархии. Мне позвонили и жестким тоном потребовали убрать все публикации. Нам с женой предписывалось незамедлительно собрать свои вещи и явиться в епархиальное управление для дальнейшего разбирательства. Получив это известие, мы растерялись, но все же, взяв себя в руки, собрали вещи, которые уместились в одну сумку, и попросили атамана отвезти нас на вокзал. Атаман тоже расстроился, всю дорогу молчал, и как мне показалось, не поверил, что причиной нашего отъезда стали те самые публикации.
Добравшись до епархиального управления, мы окунулись в события, развивающиеся с бешеной скоростью. Вот меня уже приглашают на епархиальный совет из авторитетных священников и ругают за публикацию статей без благословения. Укоряют, что не ерунду всякую надо было писать, а больше молиться и поститься, и все время спрашивают: зачем ты это
171
написал? А я не понимаю их, почему они это спрашивают, ведь для меня ответ является очевидным: из-за невыносимости видеть, как страдают другие люди. Мне тяжело было наблюдать и ничего не делать. Никакой другой причины не было.
Стоя в кабинете, я думал о своей жене, которая плакала все это время в коридоре, и стал просить, чтобы ей дали возможность тоже присутствовать, но мне ответили отказом. Достаточно отчитав, епархиальный совет пришел к заключению: мне нужно написать прошение о почислении за штат по собственному желанию, что я и сделал. В тот момент не хотелось ничего доказывать и объяснять, потому что моральных сил уже не оставалось.
Убедившись, что мы с женой полностью раздавлены, нам сообщили, что переводят нас на многоштатный приход в небольшом городке. Кроме того, нам запрещается говорить обо всем произошедшем, под страхом еще большего наказания.
2
После перенесенного стресса даже не помню, как мы добрались до нового места служения, где нам предстояло пройти еще одно испытание на прочность. Как можно догадаться, новому начальнику были даны распоряжения по моему перевоспитанию. Как и положено, «залетчика» требуется держать в ежовых рукавицах, и чаще напоминать, что все, что с ним происходит — возмездие за прошлые прегрешения. Я прекрасно понимал, что, получая клеймо «залетчика», теперь буду испытывать любой произвол, любую несправедливость по отношению к себе. Согревала только мысль, что страдать буду за правое дело, а не за что-то предосудительное.
На новом приходе нас встретил настоятель, монашествующий священник, уже знакомый по семинарии, где он был преподавателем. Показывая, кто здесь хозяин, он сразу дал понять, что именно от него зависит наша дальнейшая судьба. Если посчитает нужным сообщить куда следует, то мы сейчас же поедем хоть в Чечню, хоть в Магадан. Но несмотря на угрозы, мне было не страшно. Хотелось только немного побыть в более спокойной обстановке, успокоить расшатанные нервы. Мне было так важно опять оказаться в привычном обществе и ощутить снова, после долгого перерыва, простые и в обыденной жизни незаметные радости. Такое великолепное чувство свободы – просто гулять по улице и никого не опасаться. Встречать людей, которые ведут себя не агрессивно, и разговаривать с ними на одном
172
языке. Радоваться каждому человеку, такому же крещеному, как и ты. И пусть степень веры у всех разная, но в корне, ментально, точно такая же. От этого осознания на душе становилось спокойней. Ушло ощущение загнанности в угол.
Поначалу мы поселились в комнате, которая располагалась при храме, в административном здании. В ней незадолго до нас жил сам настоятель, пока не переехал в новую квартиру, подаренную в пользование церкви. Заранее настроившись терпеть все неприятности, я стал постепенно вникать в жизнь нового прихода. Мне думалось, что многому смогу научиться у настоятеля, как у монаха, так как монашество для меня всегда являлось вершиной христианского пути, и изначально, еще с воскресной школы, было единственным желанием. Я любил наблюдать за монахами и во всем старался равняться на них. В монашеском поведении была особая вдумчивость и погруженность в себя, ни одного слова просто так. В семинарии я готовился только к монашеству и старался вести сдержанный образ жизни, всегда сверяя свои мысли и поступки с «Лествицей» преподобного Иоанна Лествичника, которая всегда была моей настольной книгой. А потом я встретил свою будущую жену и, переосмыслив свои планы, отказался от намерений постричься, оставив все же трепетное отношение к монашеству в своем сердце.
Но остаткам моего юношеского идеализма суждено было разбиться о камень реальности. Одним из первых чувств, которое я испытал, наблюдая за настоятелем, было разочарование. Верно говорят, что чем ближе ты к солнцу, тем больше пятен ты видишь на нем. Поначалу мне казалось нормальным, что настоятель старается выяснить, что я за человек, и задает разные вопросы: как я отношусь к женщинам, не являюсь ли я женоненавистником? Священники от своих жен устают, часто ругаются с ними. Хорошо ведь, чтобы Господь жену поскорее к Себе прибрал? Сквозила в этих словах какая-то брезгливость по отношению к женщинам, но я не придавал этому значения, хотя подобные рассуждения звучали по меньшей мере странно. Мне было радостно говорить с восхищением о своей жене, о том, как я ее люблю, но такая тема оказалась непопулярна. В продолжение своих слов настоятель начинал жалеть себя, так как некому было вести его домашнее хозяйство. Нам, женатым священникам, хорошо, мол, живется, ведь у нас есть жены, выполняющие всю домашнюю работу. Монаху же необходимо для этого купить микроволновку, мультиварку, посудомоечную,
173
стиральную машину, моющий пылесос и так далее. А для этого, следовательно, нужно больше средств. Гораздо больше, чем женатому священнику. Как тут, в самом деле, не пожалеть бедного одинокого человека.
Только вот одиночества я за настоятелем никогда не замечал. Еще во время учебы в семинарии мы проживали в одном семинарском корпусе, где студенты располагались в многоместных комнатах, а преподаватели в одноместных. Обычным явлением было наличие келейников у монашествующих преподавателей, которые выбирались из числа семинаристов. Понятно, что помощь в уборке — вещь необходимая, но келейник зачастую становился постоянным спутником монаха и являлся его водителем, поваром, посыльным и собутыльником. Они вместе ходили по магазинам, проводили общие застолья. Не единожды мне приходилось видеть пьяных келейников, не соблюдающих семинарский распорядок, на что закрывало глаза семинарское начальство. Мы же, простые и непривилегированные семинаристы, были этим очень возмущены, особенно когда нас самих за малое опоздание могли на месяц поставить мыть туалеты.
У моего нынешнего настоятеля всегда были келейники, и в одиночестве он никогда не был. Теперь, когда он был на приходе, его домашние дела в новой квартире вели доверенные прихожанки: готовили, стирали, убирали.
Был и семинарист, в особом порядке отпущенный из семинарии и выполняющий функции водителя.
Мне приходилось отвечать и на вопросы, касающиеся национальности, которые были для меня также непонятны. Тогда для меня было ясно как Божий день, что традиционно христианским народам нечего делить. У нас гораздо больше общего, чем разъединяющего, и я прочувствовал это на себе, когда вновь вернулся из исламского общества в общество с преимущественно крещеными людьми. Делить людей на русских, украинцев, белорусов мне вовсе не хотелось, но пытливый взгляд настоятеля заставил меня занервничать. Что хорошего есть у русских, какие положительные качества характера, какие песни, есть ли у них глубокая вера? У них только лень и склонность к выпивке, а характер неуравновешенный, да и песни некрасивые, не застольные. И вера не такая крепкая, как на Украине, где люди почитают традиции и всей деревней ходят в храм.
174
В подобных разговорах я мог только не подавать вида, что обескуражен, и говорить, что все мы братья по вере, и до конца не понимаем, насколько близки друг к другу. Наверное, мой взгляд разочаровал настоятеля, и было понятно, что национальным различиям он придает большое значение.
Желание передать свои взгляды, свойственно, вероятно, каждому. Это стремление к тому, чтобы люди, окружающие тебя, полюбили то, что любишь ты. Для этого человек включает максимальное обаяние и старается передать свое понимание, свой взгляд. Так строятся отношения дружбы, отношения в коллективе, и обязательно будут скрипеть несмазанные петли различий во взглядах. Но если обаяние не помогает, и твой сотрудник никак не полюбит то, что важно для тебя? Более того, у него сформирован собственный взгляд. Можно попытаться надавить через коллектив, ведь выпадение из коллектива — вещь довольно неприятная.
Наконец из небольшой комнаты мы переехали в квартиру. Перед этим знакомый меценат, директор одного из крупных колхозов, хлопая меня по плечу, сообщил радостную новость, что выделил средства на покупку церковного жилья, необходимого для нашего проживания. Мы с женой были рады и благодарны за такую заботу. С жильем проблем больше не было, и оставалось только спокойно служить, заниматься церковно-приходской деятельностью, в которую я всей душой и погрузился. Многих вещей я старался не замечать, не смотреть на людей, ведь служить Богу можно и не глядя на других.
Постепенно я стал испытывать все большее разочарование. Настоятель довольно редко служил литургию, оттого что неделями отсутствовал на приходе, а когда появлялся, то старался жестко напомнить о своей власти.
Исповедовать не любил, и «нюхать бабок» (по его выражению) выходил только в редких случаях. Особенности характера настоятеля стали вторгаться и в богослужебную сферу. Его неприязнь ко мне росла, и все это отражалось на совершении общих богослужений. По временам он переставал говорить мне во время совершения литургии «Христос посреди нас». Меня это вводило в полное смятение, и я не знал, что думать. Неужели настоятель считает, что не Христос посреди нас? А что тогда мы держим в руках в момент произнесения этих слов? Или это способ показать, что он не считает меня христианином? А другого места и способа разве не нашлось, чем у престола Божия, с Телом Христовым на руках?
175
Чтобы меньше сталкиваться со мной, настоятель решил отправить меня на приписной деревенский приход, где я и стал проводить бо́льшую часть своего времени, все меньше появляясь в городском храме. Вскоре напряженность растаяла сама собой после перевода настоятеля на другой приход. А к нам прибыл новый руководитель, тоже монах, и мне показалось, что его курс не изменится радикально. Со временем предположения подтвердились.
3
Традиционно, заступая на приход, священник старается понять все нюансы нового храма и хотя бы в течение года не осуществлять резкого вмешательства. В это время он стремится узнать местные традиции, отношения между людьми, и вмешивается уже после того, как все проанализирует. Резкое действие, реформирование, давление может негативно сказаться на приходской атмосфере. Конечно, народ у нас терпеливый, к власти относится с большой осторожностью, и поэтому может многое выдержать. Но все равно резкое давление скажется на людях, так или иначе.
Новый настоятель через короткое время принялся вносить свои изменения в приходскую жизнь. Чтобы знать обо всем, что происходит в его отсутствие, был учрежден институт доверенных людей, докладывающих обо всем, что они видели и слышали. Меня всегда удивляла и поражала святая простота, с которой люди принимали эту обязанность. Они были искренне рады и истово исполняли свои функции, чувствуя к себе особое доверие. Мне это напоминало революционные процессы столетней давности: «кто был никем, тот станет всем». Простому рабочему давали наган и полномочия, а дальше человек вживался в роль.
Докладывать особо было нечего, так как никто не плел заговоров и переворотов не планировал. Поэтому в донесениях доверенных лиц были только события бытового характера: какие слухи ходят на приходе, кто разговаривает грубо, кто ушел на пять минут раньше и тому подобное. За священниками и прихожанами следили одинаково внимательно. Через некоторое время были сформированы специальные суды (так и напрашивается — «тройки ОГПУ»), на которые стали вызывать уличенных в нарушениях («в контрреволюционной деятельности»).
176
В комнате собирается человек восемь «уполномоченных» мирян, под председательством настоятеля, и тебя ставят посредине. Далее настоятель делает впечатляющий актерский пассаж, указывает пальцем на икону, и громким голосом, полным ужаса, провозглашает: «Побойся Бога! Что про тебя говорят!» И далее следует перечисление слухов. Обвинения были часто притянутыми за уши. Когда меня однажды вызвали на подобное судилище, мне оказалось довольно трудно вынести эмоциональное давление. Вначале я сильно перенервничал от ложных обвинений, но после успокоился и стал вести себя уравновешенно, как удав. Настоятель, в истерике выплеснув свой адреналин, выпроводил меня, но через пять минут стал звонить и участливо обеспокоенным голосом интересоваться, не надумал ли я покончить с собой.
Безусловно, такое сопереживание всегда очень радует.
Постепенно нам с женой стали тактично напоминать, что необходимо готовиться к выезду с квартиры, так как она, оказывается, принадлежит лично прошлому настоятелю. Пришлось искать другое жилье, но во дворик, где была наша квартира, я все еще продолжал заходить, чтобы поздороваться с бывшими соседями. От них я узнал, что в квартире теперь живут родственники прошлого настоятеля. Это вызвало во мне бурю негодования. Новый настоятель все понимал, и, как мне казалось, не был рад происходящему, но вынужден был по какой-то причине терпеливо умалчивать обо всем. Ему самому пришлось жить в комнатке при храме, так как другая церковная квартира, подаренная меценатами, состоятельными горожанами, тоже оказалась в частной собственности предыдущего настоятеля. Благотворители также не были этому рады. Когда они узнали, что новому настоятелю негде жить, неприятно удивились, отказавшись покупать по квартире каждому новоназначенному настоятелю.
В городском храме атмосфера становилась все более напряженной. Прихожане стали очень нервными и подозрительными. Периодически предупреждали меня о тех или других людях, выполняющих доносительские функции. Настроение настоятеля было нестабильным и переходило то в депрессивную замкнутость, то в безудержное балагурство. Увольнения церковных работников по поводу и без повода стали нормальным явлением, и никто не мог чувствовать себя в безопасности. Паранойя обычно касается только того человека, кто ею одержим, но в случае, если этот человек руководитель, то его мания преследования касается всех. Все вынуждены уважать его паранойю и включаться в эту искривленную реальность,
177
перенимая на себя понятия параноика. Будь уверен, что выйти из этого порочного круга не удастся: если ты не вполне вежливо поздоровался или посмотрел не так, если ты общался не с тем человеком или высказал свое мнение, — ты становишься заговорщиком. Повод может быть любым, и как бы ты ни старался не давать повода для паранойи, он все равно найдется, даже если к реальности это не имеет никакого отношения.
Например, в свечную лавку приходят люди и просят об освящении дома. Они говорят, что священник был у них на отпевании и обязал их в течение сорока дней после смерти родственника освятить дом. Когда об этом узнает настоятель, то списывает все на тебя: «Бегаешь за требами! Так я сделаю, чтобы их у тебя больше не было!» Этих людей ты в глаза никогда не видел, но тебе приходится искать их невообразимыми путями, чтобы они подтвердили необоснованность обвинений. Настоятель, конечно, отказывается с ними разговаривать, а заодно на долгое время отказывается и от общения с тобой.
Что бы я ни делал, оказывалось подозрительным. Выдуманные замки искривленной реальности другого человека стали накладывать отпечаток и на мое эмоциональное состояние, и на состояние моей семьи. Возник страх сказать или сделать что-то не так, ожидание внезапной агрессии и эмоционального давления, ощущение, что за тобой следят. Сказался и длительный период отсутствия общения, так как настоятель не разговаривал со мной целый год. Нервозность усиливалась периодическими агрессивными проверками моей службы на деревенском приписном приходе: неожиданное появление настоятеля, остановка литургии, крик по поводу на пять минут раньше начатой службы, неправильного пения или не того облачения.
Все это с течен?