Большая грусть для самых маленьких — 155 лет Александру Куприну

Водка, адюльтер и мордобой по праздникам — вот и все развлечения в глухой провинции, где проедает молодость подпоручик Ромашов, герой главной повести Александра Куприна «Поединок». Его ежедневная борьба с удушающей тоской и пошлостью стала одним из самых безжалостных сюжетов русской литературы. В год 155-летия писателя рассказываем, почему эта история — не только об изнанке царской армии, но и о вечном поединке каждого человека с самим собой.

Какое из слов нашего великого и могучего не поддаётся адекватному переводу? Владимир Набоков, одинаково хорошо владевший русским, английским и французским языками, утверждал, что слово это — тоска, дескать, никакое лондонское sorrow ей и в подмётки не годится. Мысль, заметим, экстравагантна, но далеко не глупа: что подтвердит спустя годы выдающийся лингвист Сергей Старостин, сказав — кратко и по существу: «русская тоска не имеет аналогов в мире». 

Впрочем, если тоска непереводима, то плоды её вполне адаптивны. За примерами далеко ходить не надо — самая известная повесть Александра Куприна, «Поединок», вышла в 1905 году и всего через пару лет обзавелась британским изданием. Правда, там её обозвали как «In Honour's Name» («Во имя чести»). Больше напоминает какой-нибудь шутер от первого лица или боевик со Стивеном Сигалом. Короче, ни к селу, ни к городу. Ведь не об этом Куприн писал!

Подпоручик Ромашов — роста среднего, телосложения среднего, да и во всём, кажется, до безобразного средний. Мечтал о литературе, а в итоге попал на царскую службу в глухую западную провинцию. Из развлечений — водка и адюльтер. Ещё, конечно, мордобой, но только по праздникам. День за днём, проедая молодость на плацу, Ромашов теряет себя настоящего — осознаёт, то ли с ужасом, то ли с ехидством, что человека в нём остаётся всё меньше.

Втайне от сослуживцев пишет «Последний роковой дебют», надеясь на то, что однажды возьмёт и переиграет жизнь заново. Надежды, впрочем, хватает на час-другой, и к вечеру Ромашов вновь играет в карты, пинает балду, бросая по ветру глупые литературные фразочки наподобие: «Тогда, воспылав румянцем, незнакомка покинула будуар». Провинциальная служба тесна, все друг друга недолюбливают, и в густом, похабном воздухе слишком мало фиалок.

Нетрудно догадаться, что «Поединок» Куприн писал с натуры: сам он четыре года прослужил в царской армии, сполна повидал всяческих каверз, дикостей и «ситуаций». Ромашов —  практически автопортрет: даже название тайной рукописи напрямую отсылает к «Последнему дебюту» (1889). Буквально каждый характер повести обладает своим прототипом. Должно быть, по этой причине история и читается столь — живо, хватко, фотографически точно.

В год выхода она спровоцировала заметный скандал. Консерваторы обвиняли Куприна в чернухе и клевете на имперский уклад, провокаторы восхваляли «революционный» пафос (Луначарский, Горький — всё, заметим, фамилии неслучайные), а простые читатели ни о чём таком не думали и наслаждались отличным сюжетом. Размах и правда небывалый: Куприн как бы отвечает на несколько запросов сразу, формулируя и социальное высказывание, и кровавую мелодраму.

Однако не все нюансы, понятные русскому читателю тогда, будут понятны ему сейчас: спустя 120 лет «Поединок» интересен не столько демонстрацией сурового быта царской армии, сколько той самой тоской, которой отравлена буквально каждая строка повести. Ромашов черпает её вёдрами; товарищ по несчастью, офицер Назанский, приобщается к бутылке, потому что, конечно, тоска нашептала, и все вокруг, даже злые командиры-самодуры, не могут избавиться от бесконечно долгого, обречённого взгляда в пустоту.

В какой-то момент Ромашов влюбляется в Шурочку — жену старшего по званию Николаева, который всё никак не может сдать экзамены и поступить в Академию. Шурочка обворожительна, но тоже смертельно больна — и опять же тоской, которая здесь в избытке. Бедняжку влечёт к силе, амбициям, власти, и потому она делает всё возможное, чтобы муж смог пробиться наверх и увезти её к свету. Высшему, разумеется, в фанфарах и софитах.

Как любой незрелый идеалист, Ромашов влюбляется до потери смысла — и Шурочка закономерно крутит и вертит им как может. Страсти накаляются. Не то чтобы красавица, Настасья Филипповна, фам фаталь — но в степи, как говорится, и жук мясо. Так, в одной из кульминационных сцен повести Шурочка признаётся Ромашову:

«Я не хочу скрывать, меня влечёт к вам, вы мне милы всем: своей неловкостью, своей чистотой, своей нежностью. Я не скажу вам, что я вас люблю, но я о вас всегда думаю, я вижу вас во сне, я... чувствую вас... Меня волнует ваша близость и ваши прикосновения. Но зачем вы такой жалкий! Ведь жалость — сестра презрения. Подумайте, я не могу уважать вас. О, если бы вы были сильный!».

Кто отвечает в «Поединке» за силу? Как ни странно, пьяница Назанский, грезящий о большом мире и большом человеке. Медленно умирая — вновь от тоски, теперь уже заспиртованной, — он всё время задвигает философию, напоминающую техно-ремикс Ницше, Декарта, Кроули и мистиков-герметиков. Такая философия рождается не от хорошей жизни — обязательно в подвальчике, кабачке, рядом с достоевскими лицами и типажами:

«Нет, подумайте, подумайте, Ромашов: кто вам дороже и ближе себя? Никто. Вы — царь мира, его гордость и украшение. Вы — бог всего живущего. Всё, что вы видите, слышите, чувствуете, принадлежит только вам. Делайте, что хотите. Берите всё, что вам нравится. Не страшитесь никого во всей вселенной, потому что над вами никого нет и никто не равен вам».

Вот так, почти всю повесть, Ромашов дёргает себя за волосы, пытаясь вылезти из болота, но лишь сильнее в нём увязает. Подпоручику достаточно представить себя королём-шпионом-донжуаном, и от влажной фантазии ему становится тревожно, шумно; правда, уже через секунду кто-нибудь орёт благим матом, и декорации обрушиваются. Ромашов действительно жалок, и сочувствовать ему неправильно; но как же хочется!

«Поединок» — один из самых безжалостных сюжетов русской литературы, но пишет его Куприн весело, задиристо, и веселье это сродни палаческому. Краски горят. От каждой детали щекотно в носу. Мало того, что местами писатель откровенно издевается — и над молодым собой в лице Ромашова, и над хиленьким Хлебниковым, и над Шурочкой, и над всевозможными командирами, — так и смерть он пишет не как великую загадку, а как обыденность, зевоту, анекдотец:

«В самом конце мая в роте капитана Осадчего повесился молодой солдат, и, по странному расположению судьбы, повесился в то же самое число, в которое в прошлом году произошёл в этой роте такой же случай. Когда его вскрывали, Ромашов был помощником дежурного по полку и поневоле вынужден был присутствовать при вскрытии. Солдат ещё не успел разложиться. Ромашов слышал, как из его развороченного на куски тела шёл густой запах сырого мяса, точно от туш, которые выставляют при входе в мясные лавки».

Ещё в начале мы понимаем, что ничем хорошим эта история не кончится. Быстро проясняется и название: что, собственно, за поединок? Николаев versus Ромашов? Назанский vs водка? Шурочка vs благочестие? Конечно, поверхностный слой фабулы — армейская муштра, дедовщина, скандальчики, — не имеет ничего общего с внутренним её содержимым. Суть повести в том, что каждый человеческий день — уже поединок: между идеалом и правдой, мечтой и рутиной, жизнью и смертью.

Ничего, извините, другого.

«— Уходите, Ромашов. Говорю вам так, потому что я сам попробовал воли, и если вернулся назад, в загаженную клетку, то виною тому... ну, да ладно... всё равно, вы понимаете. Смело ныряйте в жизнь, она вас не обманет. Она похожа на огромное здание с тысячами комнат, в которых свет, пение, чудные картины, умные, изящные люди, смех, танцы, любовь — всё, что есть великого и грозного в искусстве. А вы в этом дворце до сих пор видели один только тёмный, тесный чуланчик, весь в сору и в паутине, — и вы боитесь выйти из него».

Ромашов, естественно, никуда не уйдёт — только и будет пускать из-под болота пузырьки. Две самых жутких, инфернальных сцены повести найдут читателя ближе к финалу. Сначала подпоручик бродит в ночи, рядом с железной дорогой, и встречает Хлебникова — такого же разбитого, такого же слабака и неудачника. Садится рядом, выслушивает и говорит:

«— Хлебников, тебе плохо? И мне нехорошо, голубчик, мне тоже нехорошо, поверь мне. Я ничего не понимаю из того, что делается на свете. Всё — какая-то дикая, бессмысленная, жестокая чепуха! Но надо терпеть, мой милый, надо терпеть... Это надо».

Сцена длится всего ничего, но пугает. Тем, наверное, что Куприн ловко подписывает приговор — сострадание великий дар, но и Ромашов, и Хлебников давно пропали. Им кроме сострадания ничего не остаётся. Вскоре после этой встречи происходит очередная попойка, на которой Ромашов вступает в драку с Николаевым. Скандал. Нужно объясняться. Служащим назначают тот самый поединок — огнестрельную дуэль.

С её ожиданием связана предпоследняя — и, пожалуй, самая жуткая сцена книги. В ночь перед дуэлью Ромашов возвращается домой, где его дожидается Шурочка. Само собой, просит об одолжении, предлагая взамен — не любовь, но удобства горизонтального положения. Куприн выписывает итоговые буквы в приговоре. Скоро всё кончится. Нет ничего страшней, чем эта, братцы, глупость и жалость — не хватает разве что Михаила Елизарова, который бы пел за окном жестокий романс: «Спутаться с женщиной, мутной и гиблой…».

Борец, авиатор, здоровяк, страстный ценитель жизни, Куприн не просто так написал повесть, в которой нет ни борьбы, ни полётов, ни здоровья, ни силы. Так, кажется, он прощался с неспокойным для него армейским прошлым и разглядывал общество вблизи — пытался подобрать лекарство от болезни, именуемой тоской. Смог ли? Вопрос открытый. Пройдёт с десяток лет, Куприн не примет советской власти, умчит в эмиграцию, там как-то стремительно, по-европейски состарится, напишет ещё несколько пронзительных книжек и — что?

Вернётся домой.

Несмотря на всевозможные ожидания-предположения, 30 мая 1937 года он прибудет в СССР и всё-таки станет полноправным советским писателем. Хотя ни о какой литературе речи уже не идёт — Куприн к тому времени глубоко болен и себя прежнего мало чем напоминает. Его личный поединок завершится цветущей Москвой тридцать восьмого — рак пищевода и могила на Литераторских мостках. Однако, в отличие от своего книжного родственника, очкарика Ромашова, сам Куприн сделает выбор, отважится, решится — и не один раз.

Кто знает, может, в словах пьяницы Назанского и был некоторой смысл?

Автор: Кирилл Ямщиков