Маленькая лениниана. 30. Этот труп
Тело т. Ленина сохранено на ряд десятилетий. Беседа с заслуженным профессором В.П. Воробьевым. // Коммунист. Х., 1924. №175 (1366), 01.08, с. 1;
А.Б. Как было забальзамировано тело тов. Ленина. (Беседа с заслуженным профессором В.П. Воробьевым). // Пролетарий. Х., 1924. №175 (294), 01.08, с. 3.
Цитируется текст из Коммуниста как более полный.
— История нашего участия в бальзамировке тела тов. Ленина — сказал Владимир Петрович — такова. Прочитав в газетах описание первой бальзамировки, произведенной проф. Абрикосовым, я высказал мнение в частной беседе с тов. Жуком (завед. отделом мед. образования Главпрофобра), что примененный метод сохранит тело Ленина на очень короткий срок. На его вопрос, есть ли другие способы длительного сохранения тела, я ответил, что таковые есть и что все зависит от того состояния, в котором находится в настоящее время тело.
Тов. Жук предложил немедленно сообщить об этом через тов. Затонского в Москву, на что я, зная величайшую трудность дела, необходимость выполнения целого ряда условий и не осмеливаясь взяться за эту работу, ответил категорическим отказом. Т. Жук, однако, без моего ведома известил об этом тов. Затонского, который послал телеграмму тов. Енукидзе с предложением вызвать меня в Москву.
Еще до получения ответа, целый ряд лиц приходил ко мне, убеждая меня переменить свое решение. Мотивы их подействовали на меня, и я сообщил тов. Жуку о своем согласии поехать при условии, если я получу от московского анатома проф. Карузина телеграмму, что тело тов. Ленина находится в таком состоянии, что вторичная бальзамировка является возможной.
До получения известий от Карузина, пришла, однако, телеграмма от тов. Енукидзе с предложением немедленно отбыть в Москву. После переговоров с т.т. Затонским и Гуревичем, я прибыл в Москву вместе с моим помощником доктором Шабадашем и ассистентом кафедры проф. Браунштейна — офтальмологом Замковским.
Немедля, мы были приняты тов. Красиным, затем тов. Семашко. Вместе с последним мы поверхностно осмотрели тело тов. Ленина. На состоявшемся затем у тов. Семашко заседании, я указал на наличность идущих процессов высыхания и на необходимость принятия ряда мер, из которых одни являлись паллиативами, а другие мерами радикальными.
Одновременно, выяснилось, что о радикальных мерах идут большие споры и что наибольшие шансы имеет способ замораживания с постройкой ряда холодильников и камер для поддержания низкой температуры. Затем, в ряде заседаний, под председательством т.т. Молотова, Дзержинского и Красина, мое предложение не было поддержано большинством, в силу чего я вернулся обратно в Харьков.
Спустя 3—4 дня в Харьков прибыл тов. Красин, посмотрел устроенный мной наш учебный музей, осмотрел ряд препаратов с сохранением кожи и предложил мне, по поручению председателя комиссии по увековечению имени тов. Ленина т. Дзержинского, вновь выехать в Москву. Так состоялась наша вторичная поездка.
Оказалось, что за этот период было решено поручить мне бальзамирование и приняты все поставленные мной условия, которые касались: 4-х месячного срока бальзамирования, допуска к производству бальзамирования только лиц, мной указанных, и обязанности представить после окончания бальзамировки тело Ленина в том виде, в каком оно находилось при начале моих работ. Работать мы начали 26 марта, и вся наша работа протекала под наблюдением комиссии, составленной из проф. Розанова, проф. Вайсброда и тов. Красина.
Дело бальзамировки для длительного сохранения тела — дело весьма трудное, требующее целого ряда технических приспособлений, материальных средств и, конечно, прежде всего, абсолютного душевного покоя, так как в каждый момент работы приходилось оценивать ряд явлений, анализировать их, придумывать ряд технических приемов, немедленно изготовлять ряд препаратов, приборов и т.д.
Мои помощники длительной работой при кафедре были идеально подготовлены к такому труду. Голоса наши были как-бы спеты. Всякое распоряжение, даже простое движение, понималось сразу. Неоценимую услугу оказывал нам проф. Збарский, ученик крупнейшего химика Баха своими анализами химических процессов и физических явлений. Неоднократно советы в трудные моменты давались самим Бахом. Некоторые процессы анализировались крупным физиологом-химиком, берлинским профессором Неубергом, гостившим временно в Москве. Нельзя не отметить особо внимательно-предупредительного отношения главного ответственного лица в этом деле т. Дзержинского, его помощника т. Беленького и коменданта Кремля — т. Петерсона. Повторяю, только при этих условиях возможно было произвести трудную работу, при абсолютной напряженности мыслей, при страшном напряжении нервов, при сознании той ответственности, которая легла бы на нас при возможности какой-либо случайности.
Каждый день приносил новые успехи. Каждый день завоевывал доверие к нашей работе у наблюдавших за ней лиц. Уверенность в правильности предпринимаемых нами мер основывалась на опыте ряда ученых, на ряде наших работ при приготовлении в течение долгих лет многих препаратов, а также на том, что все приемы, применяемые к телу Ленина, ранее контролировались на отдельных частях различных препаратов, взятых нами в анатомическом театре московского университета. Работа шла днем и ночью. Наблюдения производились непрерывно всеми ее участниками. Время, необходимое на ход и завершение одного процесса, тратилось на обсуждение максимально рациональных последующих приемов.
В мае месяце мы имели возможность показать результаты нашей работы 13 съезду партии, а в июне — членам 5 конгресса Коминтерна. Большим утешением для нас были слова, произнесенные братом т. Ленина, в ответ на мой вопрос: «Как т. Ленин выглядит?». Он ответил: «Я ничего не могу сказать, я сильно взволнован. Он лежит таким, каким я видел его тотчас после смерти»...
Целый ряд анатомов предлагал свои услуги и свое участие в бальзамировке. Нам нужна была консультация, в силу чего в середине бальзамировки был приглашен много поработавший в этом деле профессор воронежского университета Иосифов, а в конце бальзамировки была собрана комиссия из профессоров анатомии ленинградской военно-медицинской академии Тонкова, ростовского университета — Яцуты и известного патологоанатома, автора способа сохранения препаратов с нормальной окраской, Мельникова-Разведенкова.
20 июля, по окончании нашей работы, комиссия экспертов приступила к детальному осмотру тела т. Ленина, определила характер разных тканей: мышц, жира, кожи, состояние полостей и даже, что для нас являлось непредвиденным, особыми методами определила пропитанность бальзамирующими веществами костяка.
Идея, лежащая в самом процессе бальзамировки, была следующая: каждый кирпичик постройки — клетка тела тов. Ленина должна быть пропитана невысыхающими веществами, которые притягивали бы влагу из окружающего воздуха. Такими веществами являлись глицерин и уксусно-кислый калий; глицерин никогда не высыхает, уксусно-кислый калий особенно жадно притягивает влагу. Поэтому клетка, пропитанная этими веществами, никогда не может ни загнить, так как глицерин хорошо консервирует, ни высохнуть, если в окружающей среде будет находиться некоторое количество влаги. Процесс пропитывания клеток, из которых построены ткани, а значит, и тело, процесс медленный. Вот почему нам необходим был четырехмесячный срок.
При помощи методов, выработанных мной в анатомическом институте, о которых говорить здесь не место, высохшие участки кожи были восстановлены до цвета и характера свежей кожи, и, таким образом, все тело оказалось пробальзамированным совершенно равномерно.
С мнением комиссии, наблюдавшей за ходом работ, с мнением экспертов мы познакомились в последнем заключительном заседании под председательством т. Дзержинского. Отказавшись отвечать на вопрос, сколько времени может лежать набальзамированное тело т. Ленина, я с моими коллегами искренне обрадовался, заслушав мнение компетентных экспертов, что бальзамировка сохранит тело на ряд десятилетий.
Не-врач.Пожизненный хранитель трупа Ленина — проф. В.П. Воробьев. // Вечернее Время. Рига, 1925. №277, 14.02, с. 2.
Встреча произошла случайно. В одной из пригородных берлинских санаторий, больше похожих на роскошные отели, чем на лечебницы. Здесь обычно живут богатые бездельники, которым кажется, что они больны.
Когда мне сказали, что увижу здесь почти мировую знаменитость, «пожизненного хранителя трупа Ленина», я счел это за не совсем остроумную шутку. Однако через два-три часа я собственными глазами видел «мандат», выданный профессору Владимиру Петровичу Воробьеву, «пожизненному хранителю трупа В.И. Ленина». Тем, кому это ведать надлежит, предписывалось оказывать всяческое содействие проф. Воробьеву при печатании его научных трудов и иметь в виду, что труды профессора должны быть отпечатаны на самой лучшей бумаге, какая только найдется в Германии, в самой лучшей типографии, клише должны быть изготовлены в наилучшей цинкографии Берлина.
Передо мной — жизнерадостный, далеко не старый человек с умным и приятным лицом. Человек словоохотливый и общительный, страдающий «рыковским пороком», он только после больших колебаний перешел к теме, которая интересовала не одного меня: как было произведено бальзамирование трупа Ленина уже после того, как он основательно разложился.
Проф. Воробьев не является типичным советским спецом. В 1920 г. он покинул харьковский университет, где читал лекции по анатомии и уехал в Болгарию, где, как один из талантливейших анатомов, получил кафедру анатомии в софийском университете. К концу 1923 года Воробьев заскучал по родине, а тут студенты харьковского университета стали забрасывать профессора письмами с просьбой вернуться обратно в Харьков. Началась длительная переписка, в результате которой наркомздрав украинской республики гарантировал Воробьеву личную безопасность и обещание предоставить прежнюю кафедру.
Профессор вернулся в Харьков, вернее, в анатомический театр при университете, где он провел, без преувеличения, полжизни и где, собственно, и читал свои захватывающие лекции.
Однажды, кончив лекцию, он стал давать какие-то объяснения студентам. К нему подошел студент и показал отчеркнутую в харьковских «Известиях» заметку, что набальзамированный профессором Абрикосовым труп Ленина начал разлагаться. «Что вы думаете по этому поводу, профессор?», спросил студент. Не желая вдаваться ни в какие подробности, Воробьев небрежно обронил фразу, оказавшуюся вскоре роковой: «Просто не умеют работать, плохо забальзамировали». Студент этот оказался коммунистом, который немедленно отправился к наркомздраву и доложил о взгляде профессора. Через час последовал звонок по телефону: профессору Воробьеву немедленно явиться в управление наркомздрава! Ничего не предполагая дурного, Воробьев отправился к наркомздраву. Последний, с места в карьер, огорошил профессора вопросом: «вот вы изволили говорить, что работа по бальзамированию трупа Ленина была произведена неправильно. Какие данные у вас для подобного утверждения?». «Буквально никаких», отвечает растерявшийся профессор. «Но вы же сказали, что Абрикосов и Ко не умеют работать?». «Мало ли что я мог сказать студенту, тем более, что я сильно устал после лекции и даже не совсем ясно помню вопрос студента».
Недовольный наркомздрав отпустил Воробьева, но через два дня из Москвы за подписями Дзержинского и Семашко последовала телеграмма: профессору Воробьеву немедленно прибыть в Москву по делу, затронутому украинским наркомздравом. Профессору был предоставлен салон-вагон, и через несколько часов он был в Москве. На вокзале его встретила целая депутация во главе с Дзержинским, Рыковым, Калининым, Семашкой в сопровождении значительного конвоя.
Профессора немедленно с вокзала отправили на Лубянку, в управление ГПУ, где состоялся обильный завтрак с соответствующими возлияниями. Все были очень милы и предупредительны. После завтрака Дзержинский попросил разрешения приступить к делу. Первый вопрос, который задал Дзержинский Воробьеву, был: правильно ли проф. Абрикосов произвел бальзамирование трупа Ленина и не было ли злого умысла в том, что труп через месяц стал разлагаться и принял ужасную форму?
Хорошо сознавая, чем пахнет для его коллеги такой вопрос, Воробьев ответил, что проф. Абрикосов единственный в России специалист этого дела и что он пользовался теми способами бальзамирования, какие знает современная европейская наука.
Дзержинский успокоился и стал просить Воробьева подумать над способами, какие, может быть, можно было бы применить в отношении сохранения трупа Ленина хотя бы на два-три года.
Самочувствие профессора было ужасное. Никаких других способов, кроме тех, какие применял Абрикосов, не было. С другой стороны — обезсмертить себя изобретением какого-либо способа консервирования трупа человека, над которым тяготеет проклятие всего мира, тоже не улыбалось. Но неумолимый Дзержинский продолжал настаивать. Характерна его фраза, навсегда врезавшаяся в душу Воробьева: «Подумайте хорошенько, профессор. Если вы скажете, что вы ничего не можете сделать и не сделаете, ну... пеняйте на себя. Нашу тактику в этом отношении вы знаете. Если же вы скажете, что можете и сделаете — советская власть наградит вас так, как ни одно правительство в мире. Оставьте ваши сомнения, что скажут от вас. Советская власть очень сильна и разстаньтесь с бреднями, что мы когда-либо уйдем от власти. Подумайте и дайте нам ответ».
Положение было трагическое. Вместо ответа профессор попросил дать ему с собой спирту и отправить его в мавзолей.
Оттого ли, что слишком были взвинчены нервы или потому, что действовала необычная обстановка мавзолея, но, говорит профессор, когда я вошел в мавзолей, меня охватил ужас. Я, проведший полжизни в моргах и привыкший к трупному запаху, содрогнулся, когда увидел страшный расползающийся труп, сильно вздувшийся с отставшими лохмотьями кожи и испускавший необыкновенное зловоние. Я попросил удалиться моих спутников, хлебнул подряд несколько глотков спирту и стал изучать труп. Что я мог сделать после Абрикосова и при том с таким безнадежно испорченным трупом? Да и угроза Дзержинского совершенно вытесняла всякие научные соображения. Я изучал четверо суток этот труп, ничего не ел, совершенно потерял сон и аппетит и поддерживал силы исключительно спиртом. Надо отдать справедливость, власти не торопили и не безпокоили меня. Но голова была пуста и мысли путались. И вот на четвертую или на пятую ночь, точно не помню, с кружащейся от безсоницы и голода головой я вышел на Красную площадь подышать свежим воздухом. И совершенно неожиданно в изнуренную голову пришла ужасная мысль, которую я решил испробовать. Я не могу вам разсказать про эту мысль, я связан глубокой политической тайной, я не могу даже опубликовать ее в медицинской литературе, несмотря на ея громадную важность для науки.
Я доложил Дзержинскому о своем проекте и попросил немедленно вызвать из Харькова недавно уволенного за неблагонадежность проф. Замковского, известного на юге окулиста. Дзержинский сначала обещал, но через несколько времени заявил, что Замковский — контр-революционер, уволен за неблагонадежность и, кроме того, он — не анатом, а окулист, и он, Дзержинский, удивляется моей просьбе. Я заявил, что я — вне политики, а Замковский нужен для бальзамирования глаз Ленина. Через два для проф. Замковский был уже в Москве.
Профессор Воробьев отказался объяснить свой метод бальзамирования, но вкратце объяснил, что ему удалось натянуть кожу трупа и довести ее до «мраморизации», так что труп после этой операции выглядел не только опрятно, но даже и красиво. Труп стал гораздо красивее, чем его недавний хозяин.
Советские власти были в восторге. Желая проверить результаты, Семашко предложил было созвать комиссию экспертов-специалистов. Но в дело вмешался Дзержинский, заявив, что он не находит возможным созывать комиссию, чтобы не разглашать результатов «чуда», тем более, что, по его мнению, проф. Воробьев сам должен хранить свою тайну, тайну столько же научную, сколько и политическую. В результате была назначена оригинальнейшая в мире комиссия в составе одного профессора Воробьева: он же и председатель, он же член комиссии, он же и секретарь и проч.
Малый совнарком постановил наградить Воробьева орденом красного знамени и выдать ему охранную грамоту от всяких преследований, выселений и проч. Сколько получил денег Воробьев, он деликатно умолчал, но заявил, что в настоящее время он располагает тремя автомобилями и неограниченными средствами для продолжения своих научных работ и их печатания, включая сюда и различные поездки заграницу.
В апреле месяце проф. Воробьев снова будет в Берлине и будет читать свой доклад в немецком медицинском обществе на тему, которую пока профессор отказался назвать.
А.Б. Как было забальзамировано тело тов. Ленина. (Беседа с заслуженным профессором В.П. Воробьевым). // Пролетарий. Х., 1924. №175 (294), 01.08, с. 3.
Цитируется текст из Коммуниста как более полный.
История вопроса.
— История нашего участия в бальзамировке тела тов. Ленина — сказал Владимир Петрович — такова. Прочитав в газетах описание первой бальзамировки, произведенной проф. Абрикосовым, я высказал мнение в частной беседе с тов. Жуком (завед. отделом мед. образования Главпрофобра), что примененный метод сохранит тело Ленина на очень короткий срок. На его вопрос, есть ли другие способы длительного сохранения тела, я ответил, что таковые есть и что все зависит от того состояния, в котором находится в настоящее время тело.
Тов. Жук предложил немедленно сообщить об этом через тов. Затонского в Москву, на что я, зная величайшую трудность дела, необходимость выполнения целого ряда условий и не осмеливаясь взяться за эту работу, ответил категорическим отказом. Т. Жук, однако, без моего ведома известил об этом тов. Затонского, который послал телеграмму тов. Енукидзе с предложением вызвать меня в Москву.
Еще до получения ответа, целый ряд лиц приходил ко мне, убеждая меня переменить свое решение. Мотивы их подействовали на меня, и я сообщил тов. Жуку о своем согласии поехать при условии, если я получу от московского анатома проф. Карузина телеграмму, что тело тов. Ленина находится в таком состоянии, что вторичная бальзамировка является возможной.
До получения известий от Карузина, пришла, однако, телеграмма от тов. Енукидзе с предложением немедленно отбыть в Москву. После переговоров с т.т. Затонским и Гуревичем, я прибыл в Москву вместе с моим помощником доктором Шабадашем и ассистентом кафедры проф. Браунштейна — офтальмологом Замковским.
Первые заседания и предложения.
Немедля, мы были приняты тов. Красиным, затем тов. Семашко. Вместе с последним мы поверхностно осмотрели тело тов. Ленина. На состоявшемся затем у тов. Семашко заседании, я указал на наличность идущих процессов высыхания и на необходимость принятия ряда мер, из которых одни являлись паллиативами, а другие мерами радикальными.
Одновременно, выяснилось, что о радикальных мерах идут большие споры и что наибольшие шансы имеет способ замораживания с постройкой ряда холодильников и камер для поддержания низкой температуры. Затем, в ряде заседаний, под председательством т.т. Молотова, Дзержинского и Красина, мое предложение не было поддержано большинством, в силу чего я вернулся обратно в Харьков.
Решение вопроса.
Спустя 3—4 дня в Харьков прибыл тов. Красин, посмотрел устроенный мной наш учебный музей, осмотрел ряд препаратов с сохранением кожи и предложил мне, по поручению председателя комиссии по увековечению имени тов. Ленина т. Дзержинского, вновь выехать в Москву. Так состоялась наша вторичная поездка.
Оказалось, что за этот период было решено поручить мне бальзамирование и приняты все поставленные мной условия, которые касались: 4-х месячного срока бальзамирования, допуска к производству бальзамирования только лиц, мной указанных, и обязанности представить после окончания бальзамировки тело Ленина в том виде, в каком оно находилось при начале моих работ. Работать мы начали 26 марта, и вся наша работа протекала под наблюдением комиссии, составленной из проф. Розанова, проф. Вайсброда и тов. Красина.
Обстановка работы и участники.
Дело бальзамировки для длительного сохранения тела — дело весьма трудное, требующее целого ряда технических приспособлений, материальных средств и, конечно, прежде всего, абсолютного душевного покоя, так как в каждый момент работы приходилось оценивать ряд явлений, анализировать их, придумывать ряд технических приемов, немедленно изготовлять ряд препаратов, приборов и т.д.
Мои помощники длительной работой при кафедре были идеально подготовлены к такому труду. Голоса наши были как-бы спеты. Всякое распоряжение, даже простое движение, понималось сразу. Неоценимую услугу оказывал нам проф. Збарский, ученик крупнейшего химика Баха своими анализами химических процессов и физических явлений. Неоднократно советы в трудные моменты давались самим Бахом. Некоторые процессы анализировались крупным физиологом-химиком, берлинским профессором Неубергом, гостившим временно в Москве. Нельзя не отметить особо внимательно-предупредительного отношения главного ответственного лица в этом деле т. Дзержинского, его помощника т. Беленького и коменданта Кремля — т. Петерсона. Повторяю, только при этих условиях возможно было произвести трудную работу, при абсолютной напряженности мыслей, при страшном напряжении нервов, при сознании той ответственности, которая легла бы на нас при возможности какой-либо случайности.
Первые успехи.
Каждый день приносил новые успехи. Каждый день завоевывал доверие к нашей работе у наблюдавших за ней лиц. Уверенность в правильности предпринимаемых нами мер основывалась на опыте ряда ученых, на ряде наших работ при приготовлении в течение долгих лет многих препаратов, а также на том, что все приемы, применяемые к телу Ленина, ранее контролировались на отдельных частях различных препаратов, взятых нами в анатомическом театре московского университета. Работа шла днем и ночью. Наблюдения производились непрерывно всеми ее участниками. Время, необходимое на ход и завершение одного процесса, тратилось на обсуждение максимально рациональных последующих приемов.
В мае месяце мы имели возможность показать результаты нашей работы 13 съезду партии, а в июне — членам 5 конгресса Коминтерна. Большим утешением для нас были слова, произнесенные братом т. Ленина, в ответ на мой вопрос: «Как т. Ленин выглядит?». Он ответил: «Я ничего не могу сказать, я сильно взволнован. Он лежит таким, каким я видел его тотчас после смерти»...
Целый ряд анатомов предлагал свои услуги и свое участие в бальзамировке. Нам нужна была консультация, в силу чего в середине бальзамировки был приглашен много поработавший в этом деле профессор воронежского университета Иосифов, а в конце бальзамировки была собрана комиссия из профессоров анатомии ленинградской военно-медицинской академии Тонкова, ростовского университета — Яцуты и известного патологоанатома, автора способа сохранения препаратов с нормальной окраской, Мельникова-Разведенкова.
20 июля, по окончании нашей работы, комиссия экспертов приступила к детальному осмотру тела т. Ленина, определила характер разных тканей: мышц, жира, кожи, состояние полостей и даже, что для нас являлось непредвиденным, особыми методами определила пропитанность бальзамирующими веществами костяка.
Научное обоснование бальзамировки.
Идея, лежащая в самом процессе бальзамировки, была следующая: каждый кирпичик постройки — клетка тела тов. Ленина должна быть пропитана невысыхающими веществами, которые притягивали бы влагу из окружающего воздуха. Такими веществами являлись глицерин и уксусно-кислый калий; глицерин никогда не высыхает, уксусно-кислый калий особенно жадно притягивает влагу. Поэтому клетка, пропитанная этими веществами, никогда не может ни загнить, так как глицерин хорошо консервирует, ни высохнуть, если в окружающей среде будет находиться некоторое количество влаги. Процесс пропитывания клеток, из которых построены ткани, а значит, и тело, процесс медленный. Вот почему нам необходим был четырехмесячный срок.
При помощи методов, выработанных мной в анатомическом институте, о которых говорить здесь не место, высохшие участки кожи были восстановлены до цвета и характера свежей кожи, и, таким образом, все тело оказалось пробальзамированным совершенно равномерно.
Тело сохранится на ряд десятилетий.
С мнением комиссии, наблюдавшей за ходом работ, с мнением экспертов мы познакомились в последнем заключительном заседании под председательством т. Дзержинского. Отказавшись отвечать на вопрос, сколько времени может лежать набальзамированное тело т. Ленина, я с моими коллегами искренне обрадовался, заслушав мнение компетентных экспертов, что бальзамировка сохранит тело на ряд десятилетий.
Не-врач.Пожизненный хранитель трупа Ленина — проф. В.П. Воробьев. // Вечернее Время. Рига, 1925. №277, 14.02, с. 2.
Встреча произошла случайно. В одной из пригородных берлинских санаторий, больше похожих на роскошные отели, чем на лечебницы. Здесь обычно живут богатые бездельники, которым кажется, что они больны.
Когда мне сказали, что увижу здесь почти мировую знаменитость, «пожизненного хранителя трупа Ленина», я счел это за не совсем остроумную шутку. Однако через два-три часа я собственными глазами видел «мандат», выданный профессору Владимиру Петровичу Воробьеву, «пожизненному хранителю трупа В.И. Ленина». Тем, кому это ведать надлежит, предписывалось оказывать всяческое содействие проф. Воробьеву при печатании его научных трудов и иметь в виду, что труды профессора должны быть отпечатаны на самой лучшей бумаге, какая только найдется в Германии, в самой лучшей типографии, клише должны быть изготовлены в наилучшей цинкографии Берлина.
Передо мной — жизнерадостный, далеко не старый человек с умным и приятным лицом. Человек словоохотливый и общительный, страдающий «рыковским пороком», он только после больших колебаний перешел к теме, которая интересовала не одного меня: как было произведено бальзамирование трупа Ленина уже после того, как он основательно разложился.
Проф. Воробьев не является типичным советским спецом. В 1920 г. он покинул харьковский университет, где читал лекции по анатомии и уехал в Болгарию, где, как один из талантливейших анатомов, получил кафедру анатомии в софийском университете. К концу 1923 года Воробьев заскучал по родине, а тут студенты харьковского университета стали забрасывать профессора письмами с просьбой вернуться обратно в Харьков. Началась длительная переписка, в результате которой наркомздрав украинской республики гарантировал Воробьеву личную безопасность и обещание предоставить прежнюю кафедру.
Профессор вернулся в Харьков, вернее, в анатомический театр при университете, где он провел, без преувеличения, полжизни и где, собственно, и читал свои захватывающие лекции.
Однажды, кончив лекцию, он стал давать какие-то объяснения студентам. К нему подошел студент и показал отчеркнутую в харьковских «Известиях» заметку, что набальзамированный профессором Абрикосовым труп Ленина начал разлагаться. «Что вы думаете по этому поводу, профессор?», спросил студент. Не желая вдаваться ни в какие подробности, Воробьев небрежно обронил фразу, оказавшуюся вскоре роковой: «Просто не умеют работать, плохо забальзамировали». Студент этот оказался коммунистом, который немедленно отправился к наркомздраву и доложил о взгляде профессора. Через час последовал звонок по телефону: профессору Воробьеву немедленно явиться в управление наркомздрава! Ничего не предполагая дурного, Воробьев отправился к наркомздраву. Последний, с места в карьер, огорошил профессора вопросом: «вот вы изволили говорить, что работа по бальзамированию трупа Ленина была произведена неправильно. Какие данные у вас для подобного утверждения?». «Буквально никаких», отвечает растерявшийся профессор. «Но вы же сказали, что Абрикосов и Ко не умеют работать?». «Мало ли что я мог сказать студенту, тем более, что я сильно устал после лекции и даже не совсем ясно помню вопрос студента».
Недовольный наркомздрав отпустил Воробьева, но через два дня из Москвы за подписями Дзержинского и Семашко последовала телеграмма: профессору Воробьеву немедленно прибыть в Москву по делу, затронутому украинским наркомздравом. Профессору был предоставлен салон-вагон, и через несколько часов он был в Москве. На вокзале его встретила целая депутация во главе с Дзержинским, Рыковым, Калининым, Семашкой в сопровождении значительного конвоя.
Профессора немедленно с вокзала отправили на Лубянку, в управление ГПУ, где состоялся обильный завтрак с соответствующими возлияниями. Все были очень милы и предупредительны. После завтрака Дзержинский попросил разрешения приступить к делу. Первый вопрос, который задал Дзержинский Воробьеву, был: правильно ли проф. Абрикосов произвел бальзамирование трупа Ленина и не было ли злого умысла в том, что труп через месяц стал разлагаться и принял ужасную форму?
Хорошо сознавая, чем пахнет для его коллеги такой вопрос, Воробьев ответил, что проф. Абрикосов единственный в России специалист этого дела и что он пользовался теми способами бальзамирования, какие знает современная европейская наука.
Дзержинский успокоился и стал просить Воробьева подумать над способами, какие, может быть, можно было бы применить в отношении сохранения трупа Ленина хотя бы на два-три года.
Самочувствие профессора было ужасное. Никаких других способов, кроме тех, какие применял Абрикосов, не было. С другой стороны — обезсмертить себя изобретением какого-либо способа консервирования трупа человека, над которым тяготеет проклятие всего мира, тоже не улыбалось. Но неумолимый Дзержинский продолжал настаивать. Характерна его фраза, навсегда врезавшаяся в душу Воробьева: «Подумайте хорошенько, профессор. Если вы скажете, что вы ничего не можете сделать и не сделаете, ну... пеняйте на себя. Нашу тактику в этом отношении вы знаете. Если же вы скажете, что можете и сделаете — советская власть наградит вас так, как ни одно правительство в мире. Оставьте ваши сомнения, что скажут от вас. Советская власть очень сильна и разстаньтесь с бреднями, что мы когда-либо уйдем от власти. Подумайте и дайте нам ответ».
Положение было трагическое. Вместо ответа профессор попросил дать ему с собой спирту и отправить его в мавзолей.
Оттого ли, что слишком были взвинчены нервы или потому, что действовала необычная обстановка мавзолея, но, говорит профессор, когда я вошел в мавзолей, меня охватил ужас. Я, проведший полжизни в моргах и привыкший к трупному запаху, содрогнулся, когда увидел страшный расползающийся труп, сильно вздувшийся с отставшими лохмотьями кожи и испускавший необыкновенное зловоние. Я попросил удалиться моих спутников, хлебнул подряд несколько глотков спирту и стал изучать труп. Что я мог сделать после Абрикосова и при том с таким безнадежно испорченным трупом? Да и угроза Дзержинского совершенно вытесняла всякие научные соображения. Я изучал четверо суток этот труп, ничего не ел, совершенно потерял сон и аппетит и поддерживал силы исключительно спиртом. Надо отдать справедливость, власти не торопили и не безпокоили меня. Но голова была пуста и мысли путались. И вот на четвертую или на пятую ночь, точно не помню, с кружащейся от безсоницы и голода головой я вышел на Красную площадь подышать свежим воздухом. И совершенно неожиданно в изнуренную голову пришла ужасная мысль, которую я решил испробовать. Я не могу вам разсказать про эту мысль, я связан глубокой политической тайной, я не могу даже опубликовать ее в медицинской литературе, несмотря на ея громадную важность для науки.
Я доложил Дзержинскому о своем проекте и попросил немедленно вызвать из Харькова недавно уволенного за неблагонадежность проф. Замковского, известного на юге окулиста. Дзержинский сначала обещал, но через несколько времени заявил, что Замковский — контр-революционер, уволен за неблагонадежность и, кроме того, он — не анатом, а окулист, и он, Дзержинский, удивляется моей просьбе. Я заявил, что я — вне политики, а Замковский нужен для бальзамирования глаз Ленина. Через два для проф. Замковский был уже в Москве.
Профессор Воробьев отказался объяснить свой метод бальзамирования, но вкратце объяснил, что ему удалось натянуть кожу трупа и довести ее до «мраморизации», так что труп после этой операции выглядел не только опрятно, но даже и красиво. Труп стал гораздо красивее, чем его недавний хозяин.
Советские власти были в восторге. Желая проверить результаты, Семашко предложил было созвать комиссию экспертов-специалистов. Но в дело вмешался Дзержинский, заявив, что он не находит возможным созывать комиссию, чтобы не разглашать результатов «чуда», тем более, что, по его мнению, проф. Воробьев сам должен хранить свою тайну, тайну столько же научную, сколько и политическую. В результате была назначена оригинальнейшая в мире комиссия в составе одного профессора Воробьева: он же и председатель, он же член комиссии, он же и секретарь и проч.
Малый совнарком постановил наградить Воробьева орденом красного знамени и выдать ему охранную грамоту от всяких преследований, выселений и проч. Сколько получил денег Воробьев, он деликатно умолчал, но заявил, что в настоящее время он располагает тремя автомобилями и неограниченными средствами для продолжения своих научных работ и их печатания, включая сюда и различные поездки заграницу.
В апреле месяце проф. Воробьев снова будет в Берлине и будет читать свой доклад в немецком медицинском обществе на тему, которую пока профессор отказался назвать.