Случалось и при Победоносцеве ...

http://yakov.works/acts/19/1890/lvov2.htm

АПОЛЛИНАРИЙ ЛЬВОВ

ДНЕВНИК

В фонде 796 (Канцелярии Св. Синода) Российского Государственного исторического архива среди 371039 дел вот уже почти столетие хранится интересный дневник, давно известный широкому кругу исследователей русской истории двух последних царствований. Этот дневник принадлежит перу скромного чиновника духовного ведомства «победоносцевской эпохи» Аполлинарию Николаевичу Львову. Если бы не этот дневник, его имя скорее всего было бы памятно лишь небольшому числу архивных работников. Умный, наблюдательный, ироничный, Львов оставил потомкам неретушированную картину церковной жизни конца XIX столетия, со всеми ее недостатками и скандалами, кипением страстей и человеческими трагедиями. Читая его, удивляешься, сколь консервативен человек по своей сути, как мало изменилось его отношение к жизни за истекшие десятилетия! В этом смысле дневник Львова может быть назван документом и историческим, и психологическим: автор не только оценивал происходившее тогда, но и сопереживал ему, не стараясь достичь дутой «объективности».

Пристрастность — одна из характеристик, показывающих и доказывающих, что дневник писался не с целью самореабилитации. Львов скорее рефлексировал, разумеется, отдавая себе отчет в том, что «маленькие люди» (к которым относил и себя) часто слышат и знают «то, что весьма старательно скрыто бывает от великих мира сего». Иными словами, он старался донести до потомков не слухи и сплетни «из передней», а часто недоступную взглядам высокопоставленных чиновников правду, известную ему в силу обстоятельств службы. Львов — не обвинитель, старавшийся найти самые яркие краски для того, чтобы нарисовать неутешительную картину «морального разложения» православных иерархов и светских менторов церкви. Будучи верующим человеком, Львов не желал и дискредитации церковно-государственных отношений. Он не принадлежал к «либерально-оппозиционному направлению в среде церковной бюрократии», как о том писали в начале 1930-х гг. О таком направлении «в церковной бюрократии» (!) конца XIX столетия вообще говорить не приходится. Можно сказать проще и точнее — Львов был честным человеком, глубоко переживавшим существовавшие в православной церкви нестроения.

<...>

1893 ГОД.

<...>

7 мая. Всего можно было ожидать, но то, что случилось, превзошло всякие ожидания. Не хочется как-то верить случившемуся, хотя, к сожалению, это факт. Притычкинский постриженник-ставленник и палладиевский любимец, новоиспеченный архимандрит, I инспектор Академии Исидор попался в педерастии с студентом 1-го курса. Когда дело обнаружилось и доложили Палладию, то он будто бы сказал: «Всю Академию разгоню, никого и ничего не оставлю, а Исидора не позволю тронуть». Однако студенты, составив круговую между собою поруку, т. е. подписавши акт о действиях Исидора, в количестве более сотни человек, заявили об этом письменно Об[ер]-Прокурору,

[71/72]

и тот побудил Палладия отказаться от своего намерения защищать невозможное. Говорят, что Исидору ведено немедленно оставить Академию, и он уже уволен от инспекторства. Ужели и этот факт не образумит Победоносцева? Ужели он не раскроет ему глаз и не обнаружит, куда его ведет Притычкин? Последний, конечно, как ни в чем не бывало. Ему и горя мало. Ведь было же в прошлом году дело о монахе-основателе женской общины в г. Богодухове, Харьк[овской] еп[архии], растлившем много десятков молодых девушек, посельниц этой общины, и такое дело Притычкин настоял не передавать в светский суд, а удалить только монаха из общины женской. Вероятно, и Исидору дадут какое-нибудь почетное назначение, а чрез год — два Притычкин сделает его и архиереем. Все невозможное, гадкое и скверное для него возможно!

10 мая. Исидор до сей поры, говорят, еще не уволен из Академии, хотя будто бы из Петербурга он уже уехал. Но куда? Говорят, что ему дали за три месяца жалованье, заграничный паспорт и отправили на Афон, пока проехаться-проветриться, а затем будто бы пошлют его в Иерусалимскую миссию. Удивительно, что ему на дорогу не дали казенной девки или мальчика. Ну, а в Иерусалим послать есть резон, п[отому] ч[то] он там будет иметь полную возможность усовершенствоваться в педерастии, притом на казенно-церковный счет. Рассказывают, что Палладий хотел во что бы то ни стало замять это дело и не велел ректору даже выходить из Академии, а равно и студентам не велено было ходить в город. Надеялся, что этим путем сохранится тайна. Такие ребяческие действия напоминают прячущегося страуса. А когда вспомнишь, что к ним прибегает митрополит — первенствующий член Синода, «великий господин», то руки опускаются. Ниже этого Церковь не может опуститься. Разве еще отдать все жидам на откуп.

14 мая. Исидора совсем не уволили из Академии, а просто дали трехмесячный отпуск. Уезжая, он говорил, что чрез три месяца вернется и докажет, что все совершившееся есть ни больше, ни меньше, как интрига против него. Академия, по его словам, деморализована во всех отношениях, до политической неблагонадежности включительно. Эту тему он развивал уже давно, очевидно рассчитывая на то, чтобы дискредитировать управление Академией Антония. Несомненно, что он придумывал эту тактику или вдвоем с Палладием или в угоду сему последнему. Мысль о политической неблагонадежности академии он высказал даже с азартом на последнем собрании правления, так что несчастный ректор Борис д[олжен] б[ыл] потребовать от него доказательств. Даже невозмутимый Ловягин121 возмутился и отказался от членства в правлении. Один только Тимофей Барсов остается непоколебим, как скала, и жмет руки педерасту-архимандриту, уверяя всех глубокомысленно, что один он предвидел все это и один он знает, что нужно делать, и скажет это, когда к нему придут и поклонятся. Жаль Академию, что с нею только сделали. Недавно хоронили А.И. Предтеченского,122 30 лет прослужившего

[72/73]

Академии и пользовавшегося в свое время большою популярностью. Едва пустили отпевать в Академию. На панихиде ни одного академического монаха. Служил его ученик — Николай Гдовский123 и с ним один сторонний архимандрит, да протоиерей. Из академических — ни души. На отпевание не пришел ни один студент. Вот как монахи пользуются воспитательными средствами! Ректор не проводил даже из Академии гроб почившего.

<...>

16 сент[ября]. А Исидор Колоколов после случившегося скандала был выслан из Петербурга, говорят, в Иерусалим. Отпуск был дан ему на два месяца. Но он чрез месяц возвратился, ничтоже сумняся. Никто наверное не мог сказать, где он был. В Академии сперва, было, все смущались, но потом не посмел никто отнестись к нему как должно. Все дали «братское целование» и рукопожатие... и ректор донес митрополиту, что архимандрит инспектор Исидор, возвратясь из отпуска, вступил в отправление своих обязанностей. Являлся он к Победоносцеву и Саблеру, и те его приняли. Палладий начал ходатайствовать,

[75/76]

чтобы его назначили начальником Константинопольской миссии. Но светские не согласились. Тогда и Палладий замолчал. Об[ер]-Прокур[ор] высказался, что его нужно отправить куда-нибудь в малоизвестный дальний монастырь и продержать несколько лет, пока забудется вся эта гнусная история. И вот отправили его для борьбы с сектантами в Ставропольскую епархию, как будто для миссионерства не требуется физической и нравственной чистоты...

20 сент[ября]. А Колоколов Исидор только недавно еще уехал из Питера. Все время он разъезжал по городу и здоровался с знакомыми как ни в чем не бывало. И не нашлось никого, чтобы сказать ему в глаза, что не находит возможным подавать ему руку. Всякий, д[олжно] б[ыть], трусит. Вот время, вот нравы!

21 [сентября]. Антоний Храповицкий совершенно правильно оценил значение этого факта. Он назвал дело Исидора Колоколова монашескою панамою. Действительно, молодое монашество оскандалилось нисколько не меньше французских панамистов!..

<...>