От войны до войны – возникновение «политического русинства»

Как только началась Первая мировая война, «москвофилы» довольно быстро были нейтрализованы австро-венгерскими властями – кто не успел бежать в Россию, были помещены в концлагерь Талергоф, и до конца войны дожили не все.

Во время войны жители Галичины, служившие в австрийских частях, встретились с украинцами Российской империи, и пришли к выводу: один язык, одна родина. Бывшие украинские сечевые стрельцы австрийской армии приняли участие в строительстве двух новых украинских республик –УНР и ЗУНР. Но обе, несмотря на общий язык и этническую идентичность, с самого начала раздирали внутренние противоречия. Более того, всего через несколько месяцев после формального объединения возник и конфликт между Киевом и Львовом. Камнем преткновения стал вопрос об отношении к Польше. Для УНР, которую теснили и красные, и белые, меньшим злом и вынужденным союзником представлялись поляки, чья позиция была выраженно антибольшевистской и антиимперской. Для ЗУНР, напротив, поляки были самым главным противником, претендовавшим на ключевые для западных украинцев земли. Поэтому ради борьбы против поляков власти ЗУНР готовы были объединяться то с белыми, то с красными. В конце концов, как мы знаем, УНР захватили красные, а ЗУНР – пресловутые поляки.

За всем этим с тревогой и неодобрением наблюдали жители Закарпатья. После 1918 года в Карпатах возникли движения против господства венгров, и были созданы несколько короткоживущих республик – Гуцульская, Лемко-Русинская и Руська Краина. Из них однозначно проукраинской (то есть стремившейся к интеграции с ЗУНР и УНР) была Гуцульская, но ввиду территориальной удалённости гуцулам этого не удалось – их сначала оккупировали румыны, а затем уступили территорию чехам. Республика Лемков и Руська Краина скорее были созданы под лозунгами «местной» идентичности, чем украинской. Война в Украине, конфликт между УНР и ЗУНР, когда «свои» боролись против своих и никак не могли договориться, произвели на местных жителей самое неприятное впечатление. «Не зря мы отвергли украинофилов», говорили сторонники «местной» идентичности, «вон сколько с ними проблем». И вздохнули с облегчением, когда лемки оказались под властью Польши, а Руська Краина – чехов и словаков (где регион получил официальное название Подкарпатская Русь).

Наконец, очень небольшая часть Руськой Краины осталась под властью венгров, и ещё небольшое количество местных бежало в Сербию и Хорватию, где с XVIII века уже сложились общины выходцев из Закарпатья.

За этим последовали два межвоенных десятилетия.

Хуже всех, наверное, в этот период пришлось лемкам в Польше. Если в больших городах польские власти ещё как-то считались с украинской интеллигенцией и опасались украинских террористов, то лемковские организации были довольно быстро закрыты, лемковское образование – свёрнуто.

В Венгрии власти учли ошибки довоенного периода и повели политику: как угодно себя называйте, лишь бы не украинцами. Широко развернулась печать как москвофильского, так и «местного» направления, причём обе стороны активно использовали термины «русин» и «руський», а граница между обоими движениями ещё больше размылась – вплоть до неразличения. Книги, газеты, грамматические справочники и разговорники публиковались своеобразной орфографией, напоминавшей дореволюционную русскую, разве что без твёрдых знаков. Язык этих публикаций напоминал украинский, но с большим количеством слов венгерского и словацкого происхождения.

Лучше всего было положение украинцев-русинов на территории Подкарпатской Руси - региона в составе Чехословакии. Чехословацкие власти с самого начала повели весьма толерантную политику в отношении национальных меньшинств – а тем более, когда эти меньшинства были «братьями-славянами», благодаря чему вплоть до 1938 г. карпатский край пользовался своеобразной "де-факто" полуавтономией.

Межвоенная история Подкарпатской Руси представляется своего рода «золотым веком», идеалом для современного русинского движения. С точки зрения, например, уже упомянутого профессора П. Магочия, русины (как отдельный народ) были в Чехословакии равными среди равных, могли развивать свою культуру, преподавание на своём языке, ставить памятники своим деятелям, и вообще пользовались такой свободой, какой у них не было ни до, ни после. Я бы, пожалуй, согласился со следующим: русины в чехословацком Закарпатье жили гораздо свободнее, чем их «братья» в советской Украине. В довоенной Чехословакии не было советского «рая для трудящихся» с его Голодомором, конфискациями имущества, тотальными репрессиями против интеллигенции. Так же и с языком: политика украинизации, начатая в УССР в 1920-е годы, обернулась расстрелом почти всех, кто имел неосторожность в неё поверить, и сменилась политикой русификации (а за пределами УССР, например, в Кубани, советские украинцы были русифицированы тотально).

В отличие от советского "братства народов", чехи неуклонно соблюдали те языковые и культурные права, которые они предоставили карпатскому греко-католическому меньшинству. Ясно, что отсюда карпатцы сделали вывод: с чехами лучше, чем с «братской» Украиной.

Более того, в отличие от соседней Польши, и тем более Венгрии, Прага вовсе не вела агрессивную ассимиляторскую политику (из-за чего идеи ОУН в Карпатах тоже поначалу не пользовались популярностью). С самого начала чешские власти разрешили преподавание в школах на собственном языке. Однако возник вопрос – по каким учебникам учиться? Вот здесь и развернулась борьба между москвофилами и украинофилами, которая, к тому же, имела политическую окраску. Москвофилов поддерживала, в том числе деньгами, белая эмиграция в Праге, среди представителей которой были весьма состоятельные люди. Украинофилов поддерживали местные коммунисты, для которых Прага была «буржуазным режимом», ну и в пику белой эмиграции тоже. В 1930-е гг. два конкурирующих учебника предложили Иван Панькевич, видный украинский филолог из Ужгорода, и священник Евмений Сабов. Если Панькевич предложил украинскую грамматику с включением карпатских слов, то Сабов предложил, представьте себе, учебник обычного русского языка в дореволюционной орфографии -- даром что он общался в быту и писал статьи на малопонятном для "великороссов" местном диалекте. В 1937 году состоялся референдум, на котором сторонники украинского учебника Панькевича потерпели тяжёлое поражение – Сабов получил почти три четверти голосов.

Почему же в том году жители Карпат вместо украинского языка, относительно понятного носителю любого из карпатских диалектов, или хотя бы предпочли более далёкий русский язык? Причины тут две: во-первых, разочарование из-за неудачи создать независимое украинское государство, а во-вторых, в воздухе уже отчётливо пахло надвигающейся войной, и инстинктивно людям хотелось прислониться к большому и сильному союзнику. Если даже правительство в Праге, не имевшее иллюзий в отношении сталинского режима, тем не менее всерьёз раздумывало, не пустить ли к себе войска СССР, чтобы защититься от надвигавшейся немецкой агрессии, то в чём обвинять обывателя?

Но в критический момент 1938 года, когда угроза нависла и над карпатскими землями, именно украинофилы выступили на защиту родных земель и идентичности своего народа с оружием в руках, тогда как москвофилы, образно говоря, попрятались в щели (а кое-кто потом проявил себя как верноподданные сторонники венгерских оккупантов).

В 1938 г. под давлением великих держав Чехословакия была вынуждена уступить часть территории Германии и дать независимость Словакии. Жители Карпат ещё не знали, что Гитлер пообещал их земли венграм, но поняли, что пришло время брать судьбу в свои руки. Августин Волошин и ряд других деятелей проукраинской направленности провозгласили вместо прежней Подкарпатской Руси автономную Карпатскую Украину и сформировали правительство. Поначалу в правительство попали даже некоторые москвофилы и «мадьяроны», однако довольно скоро им пришлось покинуть должности. С первых же дней существования независимой республики украинский язык стал внедряться и в школьное образование, и в административную сферу.

Уже в первые дни существования Карпатской Украины венгры оккупировали часть её территории, а в 1939 г. превосходящие силы венгров сначала разгромили сопротивление Карпатской Сечи, а затем без суда расстреляли несколько сот попавших в плен. Части активистов и бойцов удалось бежать в Чехию или Словакию; из них многие потом присоединились к ОУН, а после раскола ОУН примкнули к фракции Мельника. Среди них был Иван Рогач, издававший в 1941 г. в Киеве украинскую газету, и в 1942 г. казнённый гитлеровцами вместе с Олегом Ольжичем и Оленой Телигой. Лидер Карпатской Украины Августин Волошин был арестован в 1945 г. советскими агентами и замучен в тюрьме.

Во время венгерской оккупации на термин «украинцы» в Карпатах было наложено табу, о сближении местных русинских диалектов с украинским языком не могло быть и речи. В отношении местных диалектов в официальных документах употреблялся термин "угрорусский язык", но в прочих публикациях допускался и термин "русинский язык". В реальности книги, газеты и даже учебники публиковались как на местных диалектах, так и на обычном русском языке - для венгров между ними большой разницы не было.

К слову сказать, совершенно аналогичную политику венгры проводили в отношении других меньшинств. Скажем, на территории, где жили словаки, венгерские власти позволяли обучение на словацком языке – но не на стандартном, который использовался в соседней Словацкой республике, а на диалекте протестантов восточной Словакии – чтобы в культурном и языковом плане отделить эти земли от остального словацкого народа.

На фото: чехословацкая банкнота "союзной оккупационной зоны" 1944 г. Справа внизу - надпись по-украински (с точки зрения советской администрации), или по-русински (с точки зрения чехов и словаков).

Хотя Карпатская Украина просуществовала недолго, она сыграла свою роль в решении Сталина аннексировать в 1945 г. Закарпатье и присоединить его к Украинской ССР. Лишь те территории, где носители украино-карпатских (или русинских) диалектов составляли меньшинство, после войны были возвращены в состав Чехословакии.

Местные жители восприняли такой шаг неоднозначно. С одной стороны, Карпатская Украина наконец объединялась с остальной Украиной. С другой – люди, уже успевшие пожить в демократической Чехословакии и относительно благополучной Венгрии, оказались в советском «раю для трудящихся» с его концлагерями, депортациями населения, коллективизацией, грабительскими налогами и трудоднями для жителей села и идеологическим промыванием мозгов. К этому добавилось ещё уничтожение греко-католической церкви – одного из символов местной идентичности – которую принудительно объединили с московской православной. Со временем репрессии утихли, зато началась политика русификации. Что же до местных диалектов, то что на них мог почитать житель советского Закарпатья? Ну разве что сборники местных сказок и легенд, записанные ещё в досоветский период, да и то адаптированные к нормам современного украинского языка.

«Русинское возрождение»

Вторая мировая война и первые послевоенные годы полностью изменили этническую карту земель, где проживали носители русинско-лемковских диалектов. В Польше, в ходе операции "Висла", лемков отселили подальше от границы с Украиной, на земли, которые побеждённая Германия уступила полякам. В Венгрии в крупных городах они ассимилировались за одно-два поколения, и крупные общины остались буквально в двух-трёх сёлах. Довольно крупные общины сохранились в Сербии, Хорватии и особенно в Чехословакии (точнее, в Словакии). Власти этих стран повели политику мягкой ассимиляции, когда в школе и в повседневной жизни альтернативы государственному языку не было, однако в то же время существовали общества украинской культуры, при которых издавались журналы, могли существовать театры и культурные центры.

Среди местных культурных деятелей, однако, существовало тихое недовольство подобной политикой. Как бы так объяснить помягче причину, чтобы читатель не обиделся… Те, кто жил в советские времена, могут вспомнить, что соседние «братья по социалистическому лагерю», в том числе Чехословакия, Венгрия, Югославия, для советского гражданина были символом благосостояния (в капиталистические страны, где жили ещё лучше, всё равно попасть могли очень немногие). Но справедливо и обратное: те же жители Чехословакии, включая «чехословацких украинцев» (или русинов) из Пряшевщины, смотрели на украинцев из СССР как на бедных и несколько странных родственников.

Уже после крушения социализма, в 1993 г., в Чехии сняли кинокомедию «Спасибо за каждое новое утро», героиня которого в ироничном стиле повествует о том, как время от времени в их пражскую квартиру наезжали родственники из Гуцульщины, шокировавшие чехов своими странными обычаями – среди них и «дядя Степан», отмотавший срок в сталинских лагерях. Зрителю и невдомёк, что Степан Клочурак (выведенный в фильме под пародийной фамилией Гакундак) – реальный герой, лидер Гуцульской республики времён Первой мировой и активист Карпатской Украины времён Второй мировой. Но главную героиню его героическое прошлое заботило меньше всего – она видела в первую очередь проблемы из-за родства с «буржуазным националистом». По ходу фильм перемежается анекдотичными сценами из гуцульской жизни в стиле «Бората». Например, героине снится, что её отец героини заблудился в горах, и тут ему навстречу выходит медведь, встаёт на задние лапы и начинает размахивать украинским флагом – аллюзия на символику Карпатской Украины.

«Чехословацких украинцев» раздражало, что советские активисты, присылаемые по разнарядке из СССР, считали себя «старшими братьями» поучали их как «младших братьев» -- несмотря на то, что страна "старших братьев" жила намного хуже, и товарищи, посещая ЧССР, не упускали возможность по ходу отовариться местным ширпотребом. Что же касается "младших братьев", то они даже своего голоса в Украине, по сути, не имели (кто не согласен, пусть постарается вспомнить хотя бы одного чехословацко-украинского писателя или поэта, который был бы известен в Украине).

Именно на этом фоне в Польше, Словакии, Венгрии и бывшей Югославии возникает движение «русинского возрождения». Активисты его призывали: «Хватит быть «тоже украинцами», это нам никаких благ не принесёт – давайте говорить, писать и публиковаться нашими собственными диалектами». Местным журналистам, писателям, книгоиздателям и театралам важно было достучаться до сердца и кошелька в первую очередь местных жителей, а не Украины, где к тому времени возникли свои проблемы.

Помимо языкового фактора, немаловажно было и то, что сторонники русинского движения в Словакии были греко-католиками. В ЧССР эта церковь прололжала существовать легально, тогда как в Советской Украине она была формально разрешена лишь за год до крушения советской власти (после чего московская церковь ещё долго упорствовала в нежелании отдавать греко-католикам отнятые при Сталине храмы). Но когда зарождалось русинское движение, падение СССР ещё не было очевидным, и ждать, пока оно случится, активисты движения не хотели.

Прошедшие 30 лет «русинского движения» показали: единый «общерусинский» языковой стандарт выработать так и не удалось. В настоящее время их существует как минимум три (не считая «нестандартных», но также используемых тут и там вариантов).

1. Лемковский в Польше – ближе всех к литературному украинскому, на нём существует интернет-радиожурнал lem.fm и множество других сайтов. На этом сайте можно почитать самоучитель языка и познакомиться с короткими текстами на нём.

2. Пряшевско-русинский в Словакии отличается от украинского заметным процентом словацких и церковнославянских слов, но в принципе, довольно понятен. Правописание пряшевского диалекта тоже тесно связано с украинским языком – оно основано на «желеховке», проекте украинского правописания конца XIX века, который идеально отражал западные диалекты, но хуже - центральные и восточные. Мне довелось обменяться несколькими письмами с Анной Плишковой и Кветославой Копоровой, усилиями которых был создан Институт русинского языка при Пряшевском университете, и которые написали и издали множество учебников и грамматических справочников своего диалекта. Беседа была довольно дружелюбной и вежливой, при том, что я писал им по-украински, а они отвечали на пряшевско-русинском; никакого недопонимания не возникло.

3. Наконец, самый труднопонимаемый – это бачванско-русинский диалект, на котором говорят «руснаки» в Сербии и Хорватии. При том, что глаз легко выхватывает в текстах знакомые украинские слова – их речь среднему украинцу, скажем так, понятна с большим трудом – ничуть не больше, чем чешский или сербский язык. Их диалект настолько долго просуществовал в отдалении от основного украинского массива, что постепенно утратил с ним взаимопонимание. Я бы сказал, что носителям других «русинских» диалектов понять «руснаков» тоже не так чтобы просто.

Помимо этих трёх норм, существуют также попытки их смешения. Отдельно стоит русинская Википедия, где разные статьи написаны на разных диалектах, а главный редактор отвергает все три, предпочитая им упомянутую выше архаичную грамматику Гарайды с "ятями". 

Что же до отношения «русинского движения» в Словакии, Сербии, Хорватии или «лемковского движения» в Польше к украинцам, то его можно описать так: мы дружим, но живём отдельно. Русинский театр имени Духновича в Пряшеве ставит украинские пьесы (например, Карпенко-Карого); русинские и лемковские издания время от времени, наряду со внутренними событиями своей общины, обсуждают и события в Украине, даже публикуют статьи украинских авторов. Но несмотря на всё это, их организации существуют параллельно с организациями украинской диаспоры в соответствующих странах, а желания унифицировать свои диалекты с украинским языком не наблюдается вообще. Скорее наоборот: относительно недавно в Хорватии украинско-русинское общество распалось на два (украинское и русинское) по причине невысокого интереса общин друг к другу и слабого взаимопонимания; на грани подобного распада находится русинско-украинская община в Сербии.

Теперь мы знаем о русинах - что дальше?

У читателя возникнет вопрос: хорошо, теперь я об этом знаю, ну и что с этим делать?

Большинству украинцев, по большому счёту, всё равно, как себя идентифицируют жители Пряшевщины в Словакии или Лемковщины в Польше. В Украине до сих пор есть места, где люди за пределы родного региона не выезжают десятилетиями, так что у нас и своих локальных идентичностей хватает. Понятен язык – значит, свои; а если я не хочу читать на их диалектах, то не потому, что другой язык, а потому, что просто неинтересно. Как-то так.

Когда же возникает вопрос об «автономии Закарпатья», то ответ должен быть твёрдый – нет. Известно, что на территории бывшего Союза автономии служили не столько для защиты того или иного народа, сколько для закрепления сферы влияния того или иного местного феодала. Характерным примером является Крым; тамошняя автономия была создана не для крымских татар, а фактически против них, ради интересов местных русскоязычных боссов, которые в трудный момент быстро предали Украину. Чем больше «автономий», тем легче потом будет создать в них так называемые «народные республики», а за анекдотичными «лидерами» вроде отца Сидора очень скоро встанут новоявленные Безлеры и Моторолы.

С другой стороны, я не вижу никакой угрозы для Украины в издании книг на местных диалектах – лишь бы покупали. Всё равно ученики в школе изучают историю Украины и украинский язык. Куда большую проблему представляет собой тотальная русификация украинского высшего образования, которая, между прочим, до сих пор не изжита. Я бы даже сказал, что легализация западных диалектов в украинской прессе, телевидении и книгопечатании «де факто» была бы хорошим противоядием против суржика и русского языка, которые давно уже в этой сфере укоренились и до сих пор попирают украинский язык при любом удобном случае. Принцип такой: если украинцы вынуждены терпеть суржик и в быту, и на телевидении, мол, «какая разница», так пусть и говорящие на суржике и русском терпят карпатские диалекты, в том числе и на украинском телевидении – им тоже не должно быть никакой разницы.

Когда же речь идёт о русинах, лемках, руснаках, проживающих за пределами Украины, то обвинять их в «сепаратизме» - пустое дело; какой такой сепаратизм, если они и так живут отдельно? Наоборот, мне кажется, самый надёжный способ установить с ними мост – это проявлять к ним интерес. В конце концов, когда-то на подобный шаг пошли норвежцы: будучи не в силах установить единый литературный стандарт (в стране до сих пор говорят на множестве диалектов), они согласились, наряду со стандартным «книжным норвежским», признать также «новонорвежский» на основе диалектов западных окраин, пусть даже число его носителей и снижается неуклонно. Если считаете, что русинский язык или лемковский язык - это диалекты украинского, что же, отлично – давайте включать их тексты в хрестоматии украинской литературы, давайте приглашать их авторов участвовать в ярмарках украинских книг (и при этом воздерживаться от комментариев «а почему вы слова коверкаете и странно пишете»). А уж как они к этому отнесутся – их дело.

В заключение статьи хочу поблагодарить Олега Шиндлера и Павла Космачевского за поддержку и исторические комментарии при подготовке статьи, а также лингвистов из Венгрии - Михаила Капраля, и из Словакии - Анну Плишкову и Кветославу Копорову.