Умер поэт Александр Радковский
6 февраля в возрасте 77 лет скончался русский поэт и переводчик, друг и ученик Арсения Тарковского Александр Николаевич Радковский. Он родился 16 февраля 1943 года в городе Умань. Учился в Медицинском институте в Ленинграде (ушёл со второго курса). Сменил несколько профессий. Занимался художественным переводом. Служил в армии. Первая публикация стихов появилась в журнале «Москва» в 1968 году. Его переводы с грузинского публиковались в газетах «Литературная Грузия» и «Дружба народов». Стихи Радковского включены в антологии «Граждане ночи» (1990) и «Строфы века» (составитель Евгений Евтушенко). Был членом Союза российских писателей. Первый сборник стихов «Шершавая десть» вышел в 1993 году в Москве. Вторая книга "Одножильная скрипка" вышла в 2003 году.
Алексеевские рощи
«Отечество смердит. Эпоха негодяев…»
Хотел бы так начать, да, верно, не с руки.
Отечество смердит... Но я не Чаадаев...
Я молча постою с тобою у реки…
Колеблют чистый свет березовые рощи —
владенья тихие тишайшего царя…
По-над водой скользя, дымок струится тощий.
Смывают грязь с сапог псари и егеря.
Окончена, видать, державная охота…
Но, впрочем, вновь не то я начал говорить.
Что толку из того, что зычно крикнет кто-то:
«Ату его! Ату!» — здесь некого травить.
Здесь перебито все… Ошметками заката
осенняя листва алеет на воде —
кровавые следы, ведущие куда-то…
Кровавые следы — везде, везде, везде…
1988
* * *
Осень последняя тысячелетия.
Яркая маркая голубизна.
Листьев срывающихся междометия.
Помесь вселенская яви и сна.
Тишь и покой над кургузой державою.
Тишь и покой над ошметком страны.
Встать бы с державинской лирою ржавою.
Властно коснуться дрожащей струны.
И побрести, не пугаясь безумия.
Веки сомкнуть и увидеть вдали:
время, спеленутое, словно мумия,
коконом серым свисает с земли.
О, как пронзительно зренье незрячего!
Но, удержав подступающий стон,
не наклоняйся и не разворачивай
ссохшихся, кровью скрепленных пелен.
Жалкая участь адамова племени —
путь не пройдя, возвращаться назад…
Не прикасайся к умершему времени,
не вызывай удушающий смрад.
Скольких оно растерзало и схавало.
Всех-то попробовало на зубок...
Больно струне... Так какого же дьявола
в бездне бездонной парит голубок?
1999
Над могилой доктора Гааза
небеса младенчески чисты.
Над могилой доктора Гааза
постоим с тобой до темноты.
Ни о чем нам говорить не надо.
Забываем нищее — «почём?».
Робкое роптанье листопада
раздается за твоим плечом.
Блеклые сентябрьские ромашки
на гранитный брошены валун.
Что ты? О безумном старикашке?
Где он, несуразный хлопотун?
Ночь. Застава. Слезы. Стоны. Ржанье.
Где ты, где ты, старый эскулап?
Все мы, все мы, все мы — каторжане.
Бесконечный движется этап.
Спины, спины, сгорбленные спины.
В темь вступаем мы за рядом ряд.
Маленькие солнца-апельсины
на ладонях наших не горят.
Всем им, в безнадежность уходящим,
старый доктор солнышки вручал.
Ничего мы ныне не обрящем.
Ни концов не помним, ни начал.
Так зачем же о былом, о детском
плакать?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ветер, свечку не гаси
на старинном кладбище немецком
посреди расхристанной Руси.
1996
* * *
Памяти Б. Чичибабина
Пусто место, хоть и свято.
И горька, горька звезда.
Ваше время, бесенята, —
ваше, ваше, господа.
Время — ваше, души — наши,
их-то вам не отдадим:
чечевичной вашей каши,
извиняйте, не хотим.
Извиняйте, вот — поди же —
жить умеем только так:
вам — земля, нам — небо ближе,
вам — чертог, а нам — чердак.
Вам чертог, и он напрасно
тень наводит на плетень.
Чутко. Четко. Чисто. Ясно.
И пичуга:
Тень!
Тень!
Тень!
Тень!
Тень!
Тень!
И нету сладу.
И разлада тоже нет.
Ничего, что выпьем яду.
Ничего, что меркнет свет.
Ничего, что раскололось
сердце…
Эх, едрена мать!
Только б голос, только б голос,
только б голос не сорвать!
1997
В. Блаженному
Прошла заплаканная собака.
Прошла, роняя слезинки, кошка,
Уткнулся в крылья лицом галчонок.
Стонали камни земных дорог.
И не бывало такого мрака
в июне, в полдень...
Еще немножко,
и все поверят под всхлип речонок,
под вопль деревьев, что умер Бог,
А это просто блаженный мальчик,
покинув землю, прибрел на небо,
сжимая посох одной рукою,
другой — протертый до дыр картуз.
Навек оставлен сырой подвальчик,
где жил он, часто без крошки хлеба,
и где мешали его покою
то плач, то шепот, то ропот Муз.
июнь 2001
* * *
Всё — по касательной, всё — по касательной,
всё — по поверхности, всё — не всерьез...
Слабый, рассеянный, бездоказательный
шорох дождинок, шепот берез.
Главное — здесь ничего не доказывать,
так что, мой ангел, не обессудь.
Главное — здесь ничего не досказывать,
в этом, мой ангел, в этом-то суть.
Осень. Вязко под ногами обочина.
Грязь и вода. Грязь и вода.
Небо сегодня и то заболочено.
Рыба всплеснулась или звезда?
Как же в Михайловском все позапущено!
Ночь. Девятнадцатое октября.
Чу!.. Колокольчик. Кибиточка Пущина.
Значит — живем, и, быть может, — не зря.
1997
Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy
- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky
Алексеевские рощи
«Отечество смердит. Эпоха негодяев…»
Хотел бы так начать, да, верно, не с руки.
Отечество смердит... Но я не Чаадаев...
Я молча постою с тобою у реки…
Колеблют чистый свет березовые рощи —
владенья тихие тишайшего царя…
По-над водой скользя, дымок струится тощий.
Смывают грязь с сапог псари и егеря.
Окончена, видать, державная охота…
Но, впрочем, вновь не то я начал говорить.
Что толку из того, что зычно крикнет кто-то:
«Ату его! Ату!» — здесь некого травить.
Здесь перебито все… Ошметками заката
осенняя листва алеет на воде —
кровавые следы, ведущие куда-то…
Кровавые следы — везде, везде, везде…
1988
* * *
Осень последняя тысячелетия.
Яркая маркая голубизна.
Листьев срывающихся междометия.
Помесь вселенская яви и сна.
Тишь и покой над кургузой державою.
Тишь и покой над ошметком страны.
Встать бы с державинской лирою ржавою.
Властно коснуться дрожащей струны.
И побрести, не пугаясь безумия.
Веки сомкнуть и увидеть вдали:
время, спеленутое, словно мумия,
коконом серым свисает с земли.
О, как пронзительно зренье незрячего!
Но, удержав подступающий стон,
не наклоняйся и не разворачивай
ссохшихся, кровью скрепленных пелен.
Жалкая участь адамова племени —
путь не пройдя, возвращаться назад…
Не прикасайся к умершему времени,
не вызывай удушающий смрад.
Скольких оно растерзало и схавало.
Всех-то попробовало на зубок...
Больно струне... Так какого же дьявола
в бездне бездонной парит голубок?
1999
Над могилой доктора Гааза
небеса младенчески чисты.
Над могилой доктора Гааза
постоим с тобой до темноты.
Ни о чем нам говорить не надо.
Забываем нищее — «почём?».
Робкое роптанье листопада
раздается за твоим плечом.
Блеклые сентябрьские ромашки
на гранитный брошены валун.
Что ты? О безумном старикашке?
Где он, несуразный хлопотун?
Ночь. Застава. Слезы. Стоны. Ржанье.
Где ты, где ты, старый эскулап?
Все мы, все мы, все мы — каторжане.
Бесконечный движется этап.
Спины, спины, сгорбленные спины.
В темь вступаем мы за рядом ряд.
Маленькие солнца-апельсины
на ладонях наших не горят.
Всем им, в безнадежность уходящим,
старый доктор солнышки вручал.
Ничего мы ныне не обрящем.
Ни концов не помним, ни начал.
Так зачем же о былом, о детском
плакать?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ветер, свечку не гаси
на старинном кладбище немецком
посреди расхристанной Руси.
1996
* * *
Памяти Б. Чичибабина
Пусто место, хоть и свято.
И горька, горька звезда.
Ваше время, бесенята, —
ваше, ваше, господа.
Время — ваше, души — наши,
их-то вам не отдадим:
чечевичной вашей каши,
извиняйте, не хотим.
Извиняйте, вот — поди же —
жить умеем только так:
вам — земля, нам — небо ближе,
вам — чертог, а нам — чердак.
Вам чертог, и он напрасно
тень наводит на плетень.
Чутко. Четко. Чисто. Ясно.
И пичуга:
Тень!
Тень!
Тень!
Тень!
Тень!
Тень!
И нету сладу.
И разлада тоже нет.
Ничего, что выпьем яду.
Ничего, что меркнет свет.
Ничего, что раскололось
сердце…
Эх, едрена мать!
Только б голос, только б голос,
только б голос не сорвать!
1997
В. Блаженному
Прошла заплаканная собака.
Прошла, роняя слезинки, кошка,
Уткнулся в крылья лицом галчонок.
Стонали камни земных дорог.
И не бывало такого мрака
в июне, в полдень...
Еще немножко,
и все поверят под всхлип речонок,
под вопль деревьев, что умер Бог,
А это просто блаженный мальчик,
покинув землю, прибрел на небо,
сжимая посох одной рукою,
другой — протертый до дыр картуз.
Навек оставлен сырой подвальчик,
где жил он, часто без крошки хлеба,
и где мешали его покою
то плач, то шепот, то ропот Муз.
июнь 2001
* * *
Всё — по касательной, всё — по касательной,
всё — по поверхности, всё — не всерьез...
Слабый, рассеянный, бездоказательный
шорох дождинок, шепот берез.
Главное — здесь ничего не доказывать,
так что, мой ангел, не обессудь.
Главное — здесь ничего не досказывать,
в этом, мой ангел, в этом-то суть.
Осень. Вязко под ногами обочина.
Грязь и вода. Грязь и вода.
Небо сегодня и то заболочено.
Рыба всплеснулась или звезда?
Как же в Михайловском все позапущено!
Ночь. Девятнадцатое октября.
Чу!.. Колокольчик. Кибиточка Пущина.
Значит — живем, и, быть может, — не зря.
1997
Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy
- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky