Окопная война. Как Донбасс живёт в ожидании чуда под названием «мир»

Судьбу непризнанных республик Донбасса пытаются решить политики разных стран. А что о своём будущем думают жители этих республик – те, кто годами живёт под обстрелами?

Луганская Народная Республика встречает пронизывающим степным ветром и застарелой безнадёжностью. Жить здесь могут только те идейные люди, что за 8 лет безвременья не растеряли веры в светлое будущее под крылом России. Прочие выживают среди прижавшихся к земле серых домов с разбитыми окнами, вылинявших вывесок и нищенских пособий.

Да, без идеи здесь жить тяжело и, пожалуй, незачем. Может, поэтому, а может, по историческим предпосылкам — Луганская область на Украине была на втором месте после Крыма по числу русских— люди здесь удивительно идейные, кристальные какие-то люди.

– Тот, кто уехал, наверное, слабее морально. Муж говорит: «Давай тоже уедем». Кумовья в Луганске говорят: «Оставайтесь». Но мне уже шестой десяток! Куда уезжать?

Это говорит Люба Мусиенко из села Николаевка, стоящего над Северским Донцом. Из её посёлка прекрасно виден другой берег реки: там уже подконтрольная Киеву территория, станица Луганская, откуда по Николаевке летели снаряды в 2014 г. и недавно полетели снова. 29 ноября украинская мина легла в 20 м от пятиэтажки, где живёт Люба.

– Внезапно дом задрожал, свет начинает тухнуть, отключаются все приборы. Сын прибежал, весь дрожит, даже волосы его длинные. Всё ходуном ходит. И давай кричать на нас: «Бегом отсюда!» Я ему – кардиопасит. Смотрю – а он собирается, садится у порога с сумкой книг. Говорит: «Давайте куда-нибудь уезжать». Ну, мы собрались на ночь глядя, уехали в Луганск к кумовьям.

Сын Любы не истерик. У него посттравматическое стрессовое расстройство – диагноз, который он получил после обстрелов 2014 г. Здесь многие с этим живут.

По образованию Люба инженер-педагог. А работают они с мужем на рынке, продают дет­ские вещи. Выручка на двоих – 20 тыс. руб. в месяц. Это по-божески для местных реалий. Удаётся даже выкраивать деньги на дорогостоящее лечение дочери, едва не потерявшей почку. Медицина здесь по факту платная: все лекарства приходится покупать самостоятельно за свои деньги в аптеке.

Я вздрагиваю, когда эта светло­волосая улыбчивая женщина, совсем не выглядящая на свой возраст, начинает плакать крупными слезами посреди разговора. Вытирает мокрое лицо и оправдывается: «Извините, оно всё как снежный ком просто».

– Россию, конечно, ждут. Потому что Россия – сильная страна. Быстрее бы всё это присоединили и закончились наши мытарства, – говорит она.

Восемь лет в серой зоне

Недалеко от неё в частном домике живёт пара пенсионеров, Надежда Ивановна и Пётр Алексеевич (фамилию они просили не называть). Она – бывшая чиновница, он – бывший ветеринар. Усаживают меня в гостиной, Надежда Ивановна идёт в кухню варить кофе.

– Это у нас тут спасительное место, – поясняет Пётр Алексеевич. – Тут капитальные стены кругом, знакомый инженер объяснил, что самое безопасное место в доме. Тут и сидим, когда стреляют.

Его супруга приносит горячий крепкий кофе, садится напротив меня и сердито говорит:

– Восемь лет находимся в серой зоне! Почему-то наш посёлок постоянно обстреливают. Начиная с 2014 г. Потом был небольшой перерыв, Бог миловал. А недавно опять нас обстреляли. Снаряд взорвался между домами – нашим и соседским. Соседям снесло крышу полностью, нашу побило и окна повыбивало. Спасибо Красному Кресту, починили.

– Поначалу стреляли постоянно, – добавляет Пётр Алексеевич. – И днём, и ночью, и утром. Сижу на ступеньках, курю, смотрю: свистит – и в сторону Лобачёва полетело. Там газо­провод перебило, несколько линий электро­передачи порвало. А почему? Там никаких стратегических объектов нет, ни вояк, ни техники – ничего!

В 2014 г. они уехали, спасаясь от обстрелов, к дочери под Одессу. Но вшестером жить в двушке оказалось сложно. Три года старики провели там, а когда внучка пошла в школу – вернулись в свою Николаевку. К тому времени здесь начали платить пенсии – в рублях, разумеется: республики пере­шли на русскую валюту ещё в 2015 г. Сейчас пенсия Надежды Ивановны – 14 тыс., Петра Алексеевича – 16 тыс.

– Я вот считаю: если бы хотя бы признали Донбасс, то уже бы таких обстрелов не было, – нервно говорит Надежда Ивановна, словно отчитывает лично меня. – Но почему-то тянется, тянется. Абхазию, Осетию признали, несмотря на то, что больше их никто не признал. А вот на Донбассе прямо какая-то стена прет­кновения. Хотя уже и русские паспорта повыдавали. Мы, правда, их пока не получаем. Вот когда Россия признает ЛНР и ДНР, тогда буду думать. Восемь лет! Восемь лет в такой ситуации. А сегодня вообще: с одной стороны нагнетают, с другой, а мы слушаем и не знаем, к чему это приведет. К очередным военным действиям? Ну вот к чему? И будут падать снаряды сюда, в Николаевку, где кроме пенсионеров, никого нет, - замечает Петр Алексеевич. Маленький, худой, он кажется очень тихим рядом со своей крупной строгой женой.

Раиса Степановна Фоменко не особо верит, что «Россия полезет в Донбасс». Ей 81 год, она практически не ходит: всю жизнь была на ногах – работала завстоловой, таскала тяжёлые мешки – и к старости отказали ноги и спина.

– Мне война не нужна, – говорит она, сидя на разобранной кровати и сжимая исковерканные артритом руки. – Я – 41-го года, сама войну не видела, зато родители мои видели, братья. Я зато вот это застала: как по подвалам прятались. Кто примус принесёт, кто еды, кто воды, кто матрас. Сидели со свечками. Газа не было, на костре еду варили. Кто-то под балконом печки делал, в нашем дворе ещё одна сохранилась. И стоим в очереди на печку эту. У меня тогда ноги ещё ходили, я в село ходила к племяннице – у неё мангал. Я на этом мангале супа сварю, принесу домой 3-литровую банку, а к обеду он уже прокисает. Жара, света нет, холодильник не работает. Так и жили.

Сын её, чернобылец Вадим, тогда лежал в больнице. Вместе со всей больницей его эвакуировали, и полгода Раиса Степановна не знала, что с ним, думая, что его убили по дороге. Денег у него с собой не было, добираться домой было не на что – так и задержался под Одессой, пока не подзаработал. Сейчас живёт вместе с матерью.

Я спрашиваю, верит ли она, что Россия войдет на Донбасс. Ее реакция удивительна: она одновременно и сердится, что Россия не защищает ее, и пытается это оправдать.

Да кому мы нужны? - почти кричит она. - Кто нас будет защищать? Зеленский чудит без баяна со своей Америкой, а нас никто не защищает. Кому это надо - Путину? Ты видишь, как американцы тянут на этого Путина, обвиняют его во всем. И что ему делать?

Немного успокоившись, добавляет:

Если бы, конечно, по совести было бы — оно может быть. А так - зачем ему лезть?

Беспокоящий огонь

В блиндаже – печка-буржуйка, допотопный проводной телефон, несколько бойцов в зимних маскхалатах. Мы говорим о том, что их привело на войну, когда телефон начинает звонить. Один из военных берёт трубку, слушает, бросает несколько отрывистых фраз.

– Вот и «входящий». А вы хотели к ним поближе подо­браться, – упрекает он меня. – На Желобок прилёт, сто двадцатая.

Здесь война не прекращается. Рация постоянно трещит, передавая информацию о новых обстрелах. Где-то реже, где-то чаще – многое зависит от того, какое подразделение ВСУ стоит напротив конкретных позиций. Так, позиция Кубы, офицера одного из территориальных батальонов, находится на расстоянии в 230 м от украинских блиндажей. Недавно туда зашла 57-я бригада ВСУ, и стало немного спокойнее. До этого несколько лет батальон сосед­ствовал с печально известными «киборгами» – ­93-й бригадой.

– Ведут они себя относительно спокойно: эта близость как раз не даёт им возможности обстреливать ни миномётами, ни артиллерийскими орудиями, ни бронемашинами, потому что мы, по сути, на одной линии огня с их позицией, – объясняет Куба. – В основном идёт беспокоящий огонь: снайперский, гранатомётный, из стрелкового оружия. В то же время эта близость провоцирует на какие-то действия. Потому что, когда ты видишь противника так близко, что почти можешь до него дотронуться, находятся такие «хэрои», которые этого спокойно выносить долго не могут.

Но бывает и по-другому.

– Я вчера не знал, останусь в живых или нет, – был очень сильный миномётный обстрел нашей позиции. Ты ложишься спать и не знаешь, проснешься или нет. У меня позиция почти окружена, очень близко враг находится, – говорит Вега, командир стрелковой роты ­14-го батальона, на счету которого уже шесть ранений.

Впрочем, все сходятся в одном: возможно, Украина и готовится к большой войне, но увеличения активности в последние недели не наблюдается. Скорее, напротив.

– Перед Новым годом было тяжело, – говорит Ю., командир одного из батальонов. – Могли весь боекомплект за одну ночь высадить. После Нового года они как-то попритихли.

– Окопная война – самая выматывающая. Первая мировая была такой, – напоминает мне Волк, высокий бородатый ополченец из Славянска. – Ничего нет хуже того, чтобы месяцами сидеть в одних окопах и ждать. Тогда дошло до того, что русские и немцы друг к другу в гости ходили. У нас уже дольше длится.

Он хмуро замолкает, а я думаю, что гражданская война злее войны, так сказать, империалистической. Здесь невозможно представить перекрикивания между украинскими и луганскими окопами, обмен буханки хлеба на моток проволоки. Восемь лет идет война, а обозленность не становится ни на градус меньше.

– Да, они явно давно готовятся к большой войне, особенно те, которые стоят на передовой, – уточняет Куба. – Но сказать, чтобы именно в последнее время было что-то такое, чего не было год назад, я не могу. Даже наоборот. В 1920 г. практически на любые праздники такие «позд­равления» летели, что мама не горюй. Сейчас ведётся в основном беспокоящий огонь.

К слову об огне: в последнее время этим бойцам разрешили открывать его в том случае, если по позициям ополченцев стреляют. Звучит как само собой разумеющееся – но несколько лет вышестоящее штабное коман­дование строго запрещало даже подобные меры. Бойцы, нарушившие запрет, рисковали получить строгий выговор в лучшем случае. Даже сейчас ответный огонь разрешается открывать не всегда.

– Вопрос о разрешении ответного огня принимается командованием в каждом конкретном случае. В зависимости от ситуации. Существует распоряжение: «На провокации не поддаваться». Поэтому активность противника фиксируется, после чего поступают дальнейшие распоряжения: например, находиться в укрытии и продолжать наблюдение. Или иногда дают боевую задачу, - говорит Куба.

Я уезжаю с передовой и думаю о том, как сильно отличаются эти люди от москов­ских экспертов с их призывами к войне от либеральных паникёров, публично страдающих о том, что несчастные украинцы собирают тревожные чемоданчики, дрожа в ожидании путинского вторжения. Эти невыспавшиеся люди в грязных маскхалатах углубляют окопы, обустраивают блиндажи, кормят тощих окопных котов. Они живут, не зная, переживут ли следующий день, – и они спокойны. Они спокойны и готовы ко всему. Потому что хуже окопной войны нет ничего.