Судьбы Донбасса, Южной Осетии, Абхазии, Приднестровья и самой России связаны и решатся одновременно

Проблемы таких независимых анклавов и гособразований по периметру России, как Южная Осетия, Абхазия, Приднестровье и, конечно, Донбасс, не могут быть решены без национализации российской политической и бизнес-элиты, а также окончательного изъятия либерализма с политической сцены РФ – резюме само собою проистекает из эксклюзивного интервью ВН одного из лидеров политической партии «Справедливая Россия – За Правду» Александра Казакова. Судьбы Южной Осетии, Абхазии, Приднестровья, Донбасса да и самой России, особенно сейчас – в условиях возвращения мира к новой блоковой системе, будут решаться на осенних выборах. Выигрыш ЕдРа означает поражение, а точнее сохранение текущего безвременья, «статуса кво», медленного сползания вниз, нарушить которые способна лишь внешняя агрессия, направленная против России или Донбасса, Южной Осетии, Абхазии, Приднестровья. Теперь детали.

– Чем объяснить долгое непризнание или отсутствие интенсивной интеграции с Россией Южной Осетии, Абхазии, Приднестровья, Донбасса, особенно сейчас, в условиях резко меняющейся геополитической ситуации?

– Вы перечислили абсолютно разные территории, существующие в разных геополитических и политических обстоятельствах. Что касается Южной Осетии и Абхазии – напомню, они признаны Российской Федерацией как независимые государства. С ними установлены дипломатические отношения. Согласно межправительственному соглашению там размещены российские военные базы, гарантирующие защиту осетин и абхазов от грузинской агрессии. Проблема безопасности для Цхинвала и Сухума решена.

Мы понимаем, что если бы Россия признала ДНР и ЛНР по той же модели, люди на Донбассе прекратили бы гибнуть на следующий день. Однако это не решило бы ни политическую, ни геополитическую ситуации. Что касается Приднестровья – оно анклав. С одной стороны – маловразумительная Молдавия, с другой – абсолютно взбесившаяся Украина, вводящая против Тирасполя санкции. Но там опять-таки стоят российские войска, имеется хорошо обученная и натренированная за несколько десятилетий армия. Гарантии безопасности имеются. Вместе с тем сегодняшнее поведение Киева предполагает любое безумие. Очевидно, в самой тяжелой и неопределенной ситуации находится Донбасс.

– Как можно охарактеризовать складывающуюся на этих территориях экономическую модель? При всей несхожести, во многом и Южная Осетия, и Абхазия, и Приднестровье, и Донбасс – квазигосударства. Например, в бюджете Абхазии 2020 года российские дотации составляют почти 50%, что говорит отчасти о невозможности действующей экономики воспроизводить себя без внешней поддержки.

(Бюджет Абхазии на 2020 год по доходам составляет 10,3 млрд рублей, расходам – 10,6 млрд рублей. Дефицит составляет 302 млн рублей. Доля российской финансовой помощи равна 4,7 млрд рублей, – прим. редакции).

Везде разная ситуация. И она далеко не только наша, российская, или постсоветская проблема. Хочу напомнить, что ряд европейских стран также неспособен существовать самостоятельно, без внешней поддержки. Прежде всего речь о прибалтийских республиках. И не только о них.

Население Южной Осетии (примерно 55 тыс. жителей – прим. редакции), Абхазии (примерно 245 тыс. жителей) и Приднестровья (примерно 475 тыс.) вместе взятых – в разы меньше населения республик (ЛНР – 1,422 млн, ДНР – 2,244 млн. жителей). На Донбассе проживает почти 4 млн людей, что существенно даже для Европы (это больше, чем в Латвии – 1,9 млн и Эстонии 1,3 млн). С дореволюционных времен и особенно в советский период Донбасс был промышленным сердцем СССР. Его экономический потенциал огромен и конкурентоспособен на мировом уровне, несмотря на то, что линия фронта сейчас оторвала центральный узел в Донецке – Макеевка, Горловка – от производственных цепочек северного узла – Славянск и Краматорск. Тем не менее даже в этом состоянии ЛНР и ДНР способны не только прокормить себя в смысле хлеба насущного, но еще и экспортировать. Там живут исключительные люди. Особый менталитет и характер. Вдумайтесь: всякий раз, уходя на работу, шахтер навсегда прощается с семьей. За годы войны Донбасс стал еще и сельскохозяйственным регионом. В Луганске всегда это было, но в Донецке нет. А сейчас – пожалуйста. ДНР торгует излишками своей сельхозпродукции.

В полной мере промышленный потенциал Донбасса не задействован именно из-за того, что это призрачное государство. У ДНР имеются законодательная, исполнительная, судебная власть и т. д., но нет международного признания. Способность развивать экономику определяет не национальное признание, а международное, в частности относительно вопросов собственности. В этом заключается огромная беда Донбасса, такая же логика применима ко всем.

– Насколько «призрачность статуса непризнанных государств» провоцирует местную элиту длить его бесконечно долго, отказываясь от энергичного курса на плотную интеграцию с Россией, а это, в свою очередь, делает широкие круги местного населения заложниками «вечной бедности»?

– «Призрачность статуса», и я сейчас говорю прежде всего о Донецке и Луганске, делает все сложным. Если бы международное признание существовало, торговля осуществлялась бы на прямой двусторонней основе: договорились – продали. Сейчас это происходит в шесть, семь ходов. Требуется огромное количество посредников, чтобы спрятать происхождение товара. Уголь и метал нужны, но каждый из посредников отъедает свой кусок маржи. Отпускная цена товара, чтобы обеспечить конечную конкурентноспособность, занижается. Это, разумеется, сказывается на экономическом положении республик. Что касается элит Донбасса, то предложенная вами схема верна лишь умозрительно.

Ведь и в России совсем недавно были территории, где губернаторы сидели по 20 лет, считали их своими. Ситуация меняется. Возвращаясь к Донбассу. В отличие от Абхазии и Осетии там идет не межнациональный конфликт. Линия фронта разделяет родственников. В буквальном смысле. В деревне со стороны ДНР живет одна половина семьи, а на украинской стороне – другая. Поэтому вечные очереди на пропускных пунктах и большой трафик. Сам же конфликт на Донбассе не межнациональный, но политический. Конфликт разного образа будущего, разного устройства повседневной жизни – речь о языке, образовании и т. д. Донбасс интернациональная территория. Слово «русский» здесь термин политический, не национальный.

Агрессивный, националистический проект Западный Украины столкнулся здесь с донбасским интернационализмом и развязал войну против местного населения. В свое время Александр Захарченко отказался поздравить Нагорный Карабах лишь потому, что в окопах Донецка армяне прикрывали спину азербайджанцам и наоборот. Невозможно было кого-то выделить или разделить их. Так и объяснил Карабаху.

И сегодня способность Донецкой и Луганской республик к самосохранению обеспечивается согласием жителей продолжать удерживать крепость. Если завтра это сломается и люди вдруг скажут: все, хватит, то никакие внешние силы ничего не сделают. Этот главный вопрос решает народ, а не элиты. И потому элиты вынуждены считаться с этим. Все подтверждается регулярными соцопросами. Данных нет в открытом доступе, но кому надо – в курсе динамики. Настроения народа являются фундаментом стремления донбасских элит обустроить нормальную жизнь. В этом заключалась и позиция Александра Захарченко. Он говорил: «Мы без штанов в Россию не пойдем. Нам западло. Это не донецкий характер. Давайте организуем здесь жизнь и придем в Россию, чтобы принести, а не отгрызть у нее очередной кусок». Таково повсеместное, устойчивое настроение республик. Понятно, есть колебания, вызываемые обстрелами.

Нынешняя «дотационность» Донбасса обусловлена вовсе не действием местных элит. Мне есть за что критиковать наследников Захарченко. Но в этом их вины нет. И Пушилин в Донецке, и Пасечник в Луганске, их окружение воспринимают в качестве задачи номер один – организацию достойной жизни людей. Они работают как бы под войной. Война при этом идет где-то вверху. А внизу люди и власти общими силами пытаются обустроить нормальность. Только на моих глазах школу на Спартаке восстанавливали три раза. Ее бомбят, мы восстанавливаем. Понятно, речь о частичных разрушениях.

Я абсолютно уверен, если сегодня Пушилина и Пасечника спросить, подключив к детектору лжи – хотят ли они в состав России? Оба ответят – да, и детектор подтвердит.

Экономическое взаимодействие строится сложнее. В свое время Захарченко обвиняли в сепаратизме второго уровня. Первый – по отношению к Украине, второй – к России. А ларчик открывался просто. Стоит, например, в Донецке шахтерская птицефабрика, которая способна прокормить республику и еще Харьков, Днепропетровск с Херсоном и Николаевым. Российские производители, ввозя дешевую курятину, заведомо демпингуя, могли уничтожить и фабрику, и рабочие места с налогами, за которыми детские сады, школы и еще много чего. Поэтому ДНР и Захарченко не могли не вводить таможенные пошлины.

Аналогичная история, только в обратную сторону, случилась с помидорами. Мы восстановили огромное тепличное хозяйство, завезя туда маты для выращивания овощей из Шри-Ланки. Не спрашивайте меня – как. Сложные схемы, умные люди. Когда в итоге стали производить продукции больше, чем могли потреблять жители Донецка и Луганска, поинтересовались в соседних российских регионах: можем ли продать им помидоры по минимальным ценам? Ответ поступил такой: территория наша, чужие здесь не ходят, заберите помидоры. Это чей сепаратизм?

Получается, что на всю историю с экономикой «призрачных государств» мы накладываем третью рамку – барыги. Барыги интернациональны. Ростовская и Воронежская области могли бы покупать продукцию из Донецка, экспортируя свой урожай в качестве всеми признаваемых субъектов дальше... Но увы...

– Если вынести Донецк и Луганск за скобки как территории, где непрерывно, уже седьмой год идет война, и поговорить о Южной Осетии, Приднестровье, Абхазии. Мы знаем, как на длинной дистанции Запад умеет работать с гражданским обществом и элитами, переформатируя их в свою пользу. Идет ли там такая работа? Можно ли рассматривать арест гражданина России Ахры Авидзба и его товарищей в Сухуме в этом контексте?

– Повторюсь, все территории очень различаются между собой. Приднестровье – совершенно автономный анклав, без общей границы с Россией, без выхода к морю, как, например, тот же Калинград. Настоящий Западный Берлин времен холодной войны. Южная Осетия – небольшая республика, которая давно, однозначно и неизменно хочет войти в состав России. Один народ. Нет такой национальности «юго-осетин». Они все осетины. Что касается работы различных западных специалистов, я называю это работой по ментальным картам – они умеют. В долгую им по силам, и примеры имеются, переформатировать сознание целых народов, не только элит. Сейчас эта работа идет в России против России, со сменой всего пантеона героев – от Александра Невского, Ермака, Кутузова до победы в Великой Отечественной. Но Осетия, например, выбравшая свою судьбу, их пока не интересует.

Ситуация в Абхазии, которая в нынешнем виде – компактном проживании нации, сформировалась в 30-е годы, при Лаврентии Павловиче Берии, до этого вполне интернациональное было место. Там работают НКО. Причем через два, три шага оказывается, что за ними стоит – фантастика, конечно, – фонд Сороса. Информационно, на уровне гражданского общества Запад пытается раскачивать ситуацию в Абхазии.
Напомню, еще до объединения, в программных документах партии ЗА ПРАВДУ мы писали, что все эти территории после референдумов должны войти в состав Росссийской Федерации, если они этого захотят. И получили от всех сигналы – молодцы, ребята. Абхазия ответила на внешнем периметре, на уровне Министерства иностранных дел: не лезьте. Это был серьезный сигнал. Через полгода арестовали Ахру Авидзба. В каком-то смысле позиция абхазской элиты похожа на позицию прибалтийской. Прокормить себя самостоятельно, особенно в позиции противостояния, не могут. Такого рода государства всегда стоят перед выбором – с кем дружить и кто будет помогать? И, конечно же, арест Ахры, позывной Абхаз, о чем и Семен Пегов писал, абсолютно политический арест и акция.

У Ахры есть свой образ будущего, есть что предложить молодежи страны. Это мощный пассионарий, которого хватит и на Донбасс, и на Абхазию. Его бы и на Россию хватило. Он патриот Абхазии и России. И когда он почувствовал, что нынешняя абхазская элита стала ерзать в вопросе самоопределения, когда начались непонятные встречи то с грузинами, то с турками, он сказал: вы с ума сошли? Мы Абхазия – мы Россия.

Сегодня Абхазия, как и Белоруссия, пытается играть в многовекторность. Обе страны пытаются стать политическим субъектом в отсутствии материального, интеллектуального и, я бы сказал, еще и духовного фундаментов для такой позиции. Они создают собственную субъектность путем привязывания к другим. И это, конечно же, призрачная, невероятно уязвимая субъектность.

Оно касается и Пашиняна, и Лукашенко, и лидеров Абхазии. Призрачная субъектность заставляет жить государства не по своей, а по чужой повестке. Россия, Запад, Турция, Иран, США привязывают призрачную субъектность к себе разными векторами, которые те вынуждены отрабатывать. Все. Государство без собственной повестки государством не является. Это территориальное образование.

Но как только такое государство, необязательно Абхазия, заявляет – вот мой путь, с одной стороны, оно сразу приобретает множество сильных врагов, с другой – обеспечивает свой тыл. История дарит массу примеров, как малыми силами можно побеждать огромные армии. Правда, когда тыл надежен. Так происходило и происходит сейчас на Донбассе. Многовекторность разрушает тыл. Получается – элита стоит на семи ветрах, а вслед за ней и ее народ.

– Мы наблюдаем происходящие с невероятной скоростью тектонические сдвиги в геополитике. Мир делится на блоки. Есть ли в России сегодня политическая сила, способная в этих непростых условиях сохранить, сшить заново разделенную распадом СССР не по своей воле русскую нацию? Невозможно тут не согласиться с Захаром Прилепиным, который, отстаивая позицию воссоединения, все время говорит одно – санкции неизбежно будут, пускай хотя бы за сделанное.

– Если перевести слова Захара Прилепина в политическую плоскость – он хочет, чтобы наша элита прошла точку невозврата. А она еще для российской элиты не пройдена. Важно разделить верховную власть и элиту. У нас это разные вещи. Наша верховная власть давно могла бы объявить курс на собирание русских земель, пригласив русских домой не с вещами, а с территориями. Почему люди должны бросать родные места, могилы предков, собирать манатки, ехать на целину? Нам нужен свой, новый русский ирредентизм, как было в Италии. И по тому же принципу: там, где русский язык – там и Россия.

Наши элиты, на федеральном и региональном уровне, сплошь неолиберальны. Они надеются – завтра все закончится. Пришел Трамп – санкции снимут. Пришел Байден – санкции снимут. Вспоминая библейское – где сокровище Ваше, там и сердце Ваше (Евангелие от Матфея 6 стих 21 – прим. редакции). Их сокровища на Западе – дома, яхты, квартиры, счета и т. д. Но дело даже не в материальной зависимости, в ментальной. Они по-прежнему считают, что там правильно. Смотрят, но не видят – штурм Капитолия, локдауны, идеологические репрессии и цензуру, дикие по жестокости разгоны демонстрантов в Европе. У них сознание, как глаз стрекозы – фасеточный, мозаичное восприятие – тут видим, тут не видим.

В России воспроизводится старинная русская проблема: царь остается в одиночестве, а бояре готовы его предать и продать. Народа в этой схеме нет. В такой ситуации президенту нужны союзники. И прежде всего союзники во власти, чтобы было на кого опереться, от кого получить подачу, на кого сослаться.

Если в России не будет политической силы, готовой пойти на необходимые радикальные шаги, рано или поздно бояре царя съедят. Народ же боярам неинтересен. Выставят против него штыки, будут кормить только армию. Через полгода думские выборы, которые могут обеспечить союзника власти в борьбе с российской неолиберальной элитой. На протяжении всех 30 лет нашей новой истории такие союзники у власти в Думе были. Когда-то такой силой была ЛДПР, в какой-то период – «Единая Россия», речь о нулевых годах. А сейчас такой силы нет. Мы должны стать такой силой. Такую силу создаем, объединив ЗА ПРАВДУ со «Справедливой Россией» и «Патриотами России».

– Верно ли сказать, что сегодня борьбу царя и элит можно представить как схватку хештегов? На одной #Россия – со всем ее прошлым, будущим, людьми, а на другой стороне #капитал?

– Однозначно. Я бы добавил еще пару хештегов: #перемены против #статускво. Народ требует перемен не первый год. Это подтверждает любая социология – властная или оппозиционная. А людям говорят – нормально. Живем как жили. Но мы не живем как жили. Налицо мировой экономический кризис. Сколько можно притворятся, что у нас рост? У нас нет роста. А если его нет, страна не удерживает ситуацию. А нам говорят – будет как было.

Сегодня мы («Справедливая Россия – За Правду») изменили один из субъектов российской политической игры и предложили другую повестку. Если в следующую Думу пройдут 4 партии, счет будет 3:1. Три партии за сохранение «как было» всего этого – пусть ухудшается также медленно, и четвертые мы, предлагающие полное изменение курса. Речь о левом повороте. О капитале. А национального капитала сегодня нет. Он весь глобалистский, которому Россия на фиг не сдалась. Так что – да – с одной стороны #Россия – с другой #Капитал.

И если капитал, а значит глобалисты и чужая, колониальная повестка победят, то на Лубянской площади вместо идеи восстановить памятник Дзержинского стоит при жизни поставить идол Ксении Собчак как безусловному символу всей эпохи. Воздвигать его станут конелюб Невзоров вместе с другой шушерой. Сделают громко, торжествующе и еще флаг российский порвут. Название уже можно выбирать – от «Дому-2» до «Блондинке в шоколаде – благодарная Россия». Одно краше другого.

 Фото: Валерий Мельников / Коммерсантъ