Рубцов

Итак, один лондонский сиделец с дырочкой в правом боку, любящий, как полагается настоящему патриоту, Родину издалека, выдал преисполненную классического антисоветского пафоса статью о Николае Рубцове.

Убила, говорит, поэта советская жизнь. И не могла не убить, жизнь эта советская. Потому что беспросветна она была и ничего-то за ней не стояло. Одни только разрушенные церкви, Гулаг, обтруханные телогрейки и беспробудное пьянство – от безысходности же.

Идея не нова: Рубцов давно уже считается как бы поэтом антисоветским. Логика этого посыла немного детская, но она по-своему обаятельна: Рубцов как певец так называемой «тихой России» великие стройки и общенародные порывы избегал упоминать, все больше про березки, нивы и прозрачную осеннюю воду в лесном озере. А раз не воспевал порывы, значит, внутренне им противостоял, а раз порывы – это советское, значится, поэт был антисоветский, за то и убили. К тому же бухал, это как бы тоже такая отличительная антисоветская черта.

Советская жизнь, значит, убила. Не водка, не личная слабохарактерность, не дурная наследственность и злобная баба, нет. Советская жизнь.

Советская, между тем, власть Рубцову издала пять сборников стихов. Пять. Каждый год издавали почти. Прижизненные – «Лирика», 1965 (тираж 3 000 экз.), «Звезда полей», 1967, (10 000), «Душа хранит», 1969 (10 000), «Сосен шум», 1970 (20 000) и «Зелёные цветы», 1971, 15 000 экз.

Издавали бы и дальше, и больше – но повторю, в дело вмешалась водка и злобная баба.

Впрочем, и после смерти поэта злобная советская власть продолжила его замалчивать.

Издания (выборочно): 1973, 1974, 1975, 1976 (тут уже тираж был 100 000, кстати, это издание «Современника»), потом «Стихотворения. 1953–1971», «Советская Россия», 240 стр.! Тоже 100 000. Ну и потом каждый год – и в локальных издательствах, и в головных – до самого 1986 года.

После чего Советы прекратились – и Рубцова не переиздавали аж до 1994 года.

Но это ладно, посмертные сборники.

А при жизни – пять.

Я вот попрошу присутствующих тут поэтов поднять руки, у кого издано пять сборников стихов. Э?.. Ну я примерно так и думал. А четыре?.. Четыре?.. Гм. Ну хоть три? Тоже нет? Два?.. Ну может, хоть один-то изданный есть у кого?.. А, вижу, вижу пару рук на галерке. И то, думаю, самиздат, ага?.. Так и знал. А тираж? 100 экз?.. Эх, нет на вас советской власти поугнетать, да.

На самом деле, Советы открыли Рубцова. Советы популяризировали Рубцова. Советы в Литературный институт затащили Рубцова, который он, впрочем, по синей волне закончить не сумел. Потом работу по профилю дали Рубцову, должность, оклад и бесплатную квартиру. Мало кто столько сделал для Рубцова, как Советы. Но, увы, этот корм был не в коня; от судьбы не уйдешь; а гибель Рубцова, конечно, была предрешена и совершенно закономерна.

Вся это вот культивируемая нынче рубцовская антисоветскость – суть продолжение заданного в советское время вектора. Попытки почвенников отрезать Рубцова от советской жизни имели, конечно, определенный смысл в забытом нынче противостоянии «городских и деревенщиков» в середине семидесятых, но с тех пор минуло же с полвека! Можно же было наконец-то понять, что жизнь немного более многомерна.

Что «тихая моя родина» вовсе не противостоит героическим порывам строителей всевозможных там магистралей. Что два этих полюса отнюдь не изолированы, а, напротив, взаимосвязаны; одно является и основанием, и продолжением другого. Это – простите за банальность – своего рода Инь и Ян, одному без другого никак, просто всему свое время и место.

Ну и посыл, что это унылая советская жизнь убила Рубцова – а раньше, конечно, Есенина, да и Маяковского заодно – тоже может быть озвучен только человеком ангажированным или не очень умным. А Рыжего кто убил? Тоже советская жизнь? А Друнину?

Убивает не строй и не власть. Убивает сам мир, само течение жизни, как бы и где бы оно не происходило. Рубцов хотел умереть и пытался умереть – это совершенно ясно из его биографии. И умер, да.

Потому что жить – очень трудно.

Выдерживают отнюдь не все.

Список творческих самоубийц огромен и охватывает все страны и все эпохи. Тут и обласканный советской властью Фадеев, и гонимый ею же Кочетов. Тут и Радищев с Успенским. И Рюноске с Мисимой. И Сенека с Лукрецием. И Цвейг с Фрейдом, и Хэмингуэй с Лондоном, и Вирджиния Вулф с Хантером Томпсоном, и Ромен Гари с Ричардом Бротиганом – их толпы, толпы, в сети есть целые списки, посмотрите, жуть.

Разные страны и времена, разные способы и причины, разный уровень дохода и признания, разный возраст и ситуации. Кто-то пил, кто-то нет; кто болел, кто был здоров; кто был бездомным, а кто-то богатым… Нет общего критерия, кроме одного: все эти люди были очень ранимыми и очень неустойчивыми. Это, говоря по-современному, такой психотип. Выдается при рождении – и, увы, от судьбы – в этом ее виде – не уйдешь.

А если к этому всему еще и добавляется склонность и генетическая неспособность держать алкашку – пиши пропало.

Если бы Рубцова не задушила подруга – кстати, вообще есть сомнения, что задушила, по одной из версий, у ослабленного запоями и в целом нездорового человека просто остановилось сердце – короче, он бы по любому 1971 год не пережил. Сам он, по воспоминаниям друга Сергея Багрова, буквально за пару месяцев до гибели сказал: «Все, казалось бы, есть. Квартира, деньги, друзья, а уже надоело. Все уже было. Любовь – была. Слава – была. Жить стало неинтересно. Надоело лежать, надоело сидеть, надо попробовать повисеть».

С таким подходом – «неинтересно, скучно, надо бы повисеть» – да, долго не живут. Живут мало и несчастливо. И да, в каком-то смысле это подход и в самом деле антисоветский, но в смысле более расширительном – он вообще античеловеческий.

Жить трудно, но интересно. Всегда можно найти чем заняться. Всегда можно придумать что сделать. Даже если ты склонный к депрессиям поэт – надо понимать, что это усложняет квест, но не отменяет его. Обвинять в своих проблемах мир – справедливо, но безрезультатно. Мир таков, каков он есть, и более никаков. Бери тот материал, что тебе выдан, и работай с ним; других вариантов нет.

Как сказал другой хороший поэт, ныне еще здравствующий (не дождетесь, ггг):

Линяя, смываются времена,

Как время, меняются имена.

Но соль – однако, и боль одна,

Весь мир – война,

И он хочет убить тебя.

Хочет – перехочет.