О книге И.А. Заичкина, И.Н. Почкаева "Русская история: от Екатерины Великой до Александра II" (1994)
Перечитал книгу: Заичкин И.А., Почкаев И.Н. Русская история: от Екатерины Великой до Александра II / Науч. ред. профессор А.А. Преображенский. - М.: Мысль, 1994. - 765 с.
Довольно основательный свод исторических сведений о четырех царствованиях российских императоров: Екатерины II, Павла I, Александра I и Николая I. Некоторые количественные данные устарели, но в целом до сих пор это добротный очерк о почти вековом периоде русского самодержавия – с 1762 по 1855 год. Книга в целом написана в сдержанной манере, но в ней есть забавные вкрапления мемуаров современников. Например, вот как исполнялись высочайшие приказы при Екатерине Великой, когда проще было заниматься явным абсурдом, чем не исполнить спущенную с самого верха бумагу.
«Екатерине <…> очень хотелось возбудить у донских казаков всеобщее презрение к их «преступному» земляку. Поэтому последовало высочайшее распоряжение совершить над избой Пугачева в Зимовейской станице «обряд огневого поругания жилища». Как нередко бывает, дело не обошлось без курьеза. Изба Пугачева давно была не только продана, но и перенесена на другое место – в станицу Есауловскую. Однако приказы отдаются для того, чтобы их беспрекословно выполняли. Избу у есауловского казака отобрали, перевезли в Зимовейскую станицу и поставили на старое место. После этого «палач» в красном фартуке поверх полушубка, в присутствии «священного чина, старшин и прочих жителей», по сигналу медного рожка, под треск барабанов совершил над трухлявой избенкой в два окошка, где родился и провел свою молодость Пугачев, «обряд огневого поругания»» (с. 62).
А вот о том, как при императоре Павле I были изъяты из обращения крамольные слова «гражданин» и «отечество»: «Павел был убежден в необходимости всеми средствами охранять русское общество от опасных идей Французской революции и поэтому предпринимал гонения на любые либеральные настроения и заморские вкусы. На всем протяжении своего царствования он душил малейшую искру свободомыслия. Еще в 1797 г. были закрыты все частные типографии и устанавливалась строжайшая цензура на русские книги. Одновременно с этим налагался запрет на французские моды. В 1799 г. были запрещены поездки молодых людей за границу для получения образования. Указ от 18 апреля 1800 г. объявлял: «Так как чрез вывезенные из-за границы разные книги наносится разврат веры, гражданских законов и благонравия, то отныне... повелеваем запретить впуск из-за границы всякого рода книг, на каком бы языке оные ни были, без изъятия, в государство наше, равномерно и музыку».
По именному распоряжению императора были изъяты из обращения слова «гражданин» и «отечество». И все это делалось с одной целью - истребить в России дух «мятежной» Франции. В 1797-1799 гг. запрещено 639 изданий, в том числе «Путешествие Гулливера», но пропущен Руссо! Цензуре подвергались и ноты Моцарта и Гайдна. Три цензуры учреждаются в Санкт-Петербурге, а также в Москве, Риге, Одессе и при главной таможне. Ошибки цензоров караются жестоко. Объем печатных изданий за четыре года павловского правления составил 875 названий, т.е. уменьшился на треть по сравнению с последними четырьмя годами правления Екатерины II» (с. 329).
Однако меня более всего интересовал 165-страничный раздел об Александровском царствовании. Приведу то, что показалось заслуживающим внимания. Просвещенный император Александр Павлович, как пишут авторы, так толком и не выучил русский язык – в этом он схож с Наполеоном, который также не освоил французский язык в должной мере. «Великого князя не научили даже родному языку как следует, до конца жизни он не мог вести по-русски обстоятельного разговора о каком-нибудь сложном деле. Таково было знакомство со страной, которой он в дальнейшем должен был управлять. В итоге воспитание Александра носило отвлеченный характер и не имело национальной основы. Великий князь стал для своего времени относительно образованным человеком, но совсем не знавшим собственной страны» (с. 430).
Провал деятельности т.н. «Негласного комитета» в начале царствования Александра мог быть связан еще и с тем, что с самого начала либерализм его членов был напускным, и они скорее поддакивали царю, чем пытались переубедить его. «В записках П.А. Строганова, которые он вел для себя о заседаниях Негласного комитета, есть признание в том, что идеи, которые высказывал сам государь на заседаниях, не всегда были основательны, но противоречить ему никто не решался» (с. 434).
Вместе с тем, представляется, что историки несправедливы по отношению к Александру, считая, что именно с его царствования в России расцвела пышным цветом чиновничья коррупция. «Создание министерств [в 1802 г.] привело к возникновению огромного бумажного делопроизводства. Отчеты, доклады, циркуляры и распоряжения стали теперь одним из главных средств управления. В результате этого выросли штаты чиновников, возникла незримая, но достаточно могущественная власть канцелярии и бюрократии, свойственная истории XIX в. Взяточничество, казнокрадство и произвол стали характерными чертами русской жизни» (с. 436).
Но в том, что уже тогда сформировались определенные словесные уловки, которые с успехом применяются и сегодня (вспомним о недавней инициативе правительства переименовать крайне непопулярные среди населения QR-коды в более нейтральные «справки о вакцинации»). Вот, к примеру, как дворяне обошли робкие антикрепостнические инициативы новоиспеченного императора: «В 1801 г. последовал указ, запрещавший печатать в «Санкт-Петербургских ведомостях» объявления о продаже крестьян без земли и с раздроблением семьи. Но закон был обойден находчивыми помещиками, поскольку после этого они слово «продажа» стали заменять словами «отдача в услужение»» (с. 437).
Развитие образования и просвещения при Александре было, главным образом, подчинено нуждам государственного аппарата в компетентных кадрах. «Правительство порой с большим трудом могло подыскать образованного человека даже на должность губернатора, не говоря уже о многочисленных вакансиях чиновников различного ранга в канцеляриях и конторах. Гражданский правительственный аппарат был заполнен в основном малограмотными служащими. В начале XIX в. даже в таких столичных учреждениях, как Заемный и Ассигнационный банки, встречались чиновники, которые с трудом могли поставить свою подпись. Такое же состояние дел наблюдалось и в армии» (с. 439).
Одной из причин сокрушительного поражения российской армии под Аустерлицем в 1805 году авторы считают бессмысленное изнурение войск «прусской» муштрой. «По требованию царя русские войска из России к Аустерлицу шли точно на учение, с барабанным боем, «офицеры были все под пудрою». Это ненужное изнурение войска, писал участник похода, «породило ненависть войска к сему государю и было первою причиною падения славы войск, которые в настоящей нужде, перенося все тяготы, умели сражаться и побеждать, видя заботу о себе Суворова, Румянцева и других полководцев»» (с. 457).
Странным кажется тезис о том, что «армия французов, находясь в Москве, не увеличивалась, так как прибывавшие с запада подкрепления не могли восполнить ее текущих потерь» (с. 496), хотя сами авторы отмечают, что в Бородинском сражении 7 сентября 1812 года Великая армия Наполеона потеряла 58 тысяч солдат и офицеров из имеющихся 135 тысяч (с. 489-490), а 19 октября из Москвы вышла уже 110-тысячная (!) армия французов (с. 496). Впрочем, ко всем этим цифрам военных соединений я давно привык относиться скептически – они довольно условны, и впоследствии слишком часто опровергаются и уточняются. Сейчас подобные данные, приведенные в книге, безусловно, являются устаревшими.
Есть в книге и явные неточности. Так, командующий первым отдельным пехотным корпусом русских войск на петербургском направлении генерал от кавалерии Петр Витгенштейн назван применительно к финальной фазе войны 12 года «фельдмаршалом» (с. 498), хотя чин генерала-фельдмаршала он получит только в 1826 году, уже после смерти и Наполеона, и Александра I.
Примечательно, что знаменитый Манифест Александра I «О принесении Господу Богу благодарения за освобождение России от нашествия неприятельского», изданный 6 января 1813 года (25 декабря 1812 года по старому стилю) и ознаменовавший окончание Отечественной войны, вновь напоминает об иронии истории в связи со сменой календаря. Так, октябрьская революция 1917 года произошла как бы в ноябре, а война 1812 года официально закончилась в начале 1813 (!) года. Хороший вопрос с подковыкой для современных школьников: «А теперь ответьте: в каком году закончилась Отечественная война 1812 года?» :)
Не обошлось в книге и без штампов. Например, авторы пишут, что «время его [А.А. Аракчеева] правления во второй половине царствования Александра I получило наименование аракчеевщины» (с. 518), но совсем не поясняют, когда появился и утвердился этот термин.
Довольно подробно в сравнении с остальными явлениями Александровского царствования в книге рассматривается движение декабристов. Многие из т.н. «декабристов» перешли в радикальную оппозицию из-за того, что их таланты и рвение к переустройству гражданской жизни оказались невостребованными правительством. Вот это и есть вечный парадокс российской политики: с одной стороны, власть постоянно сокрушается, что не располагает необходимыми кадрами даже для замещения высших и средних должностей, с другой, очень резко и жестко пресекают любые инициативы снизу. «Некоторые члены Союза писали царю о необходимости отмены крепостного права. До нас дошли сведения о таких записках декабриста Николая Тургенева, Александра Муравьева и др. Муравьеву царь повелел передать, что он «дурак, не в свое дело вмешивается»» (с. 544). Когда это читаешь, порой кажется, что уровень коммуникации власти с обществом и спустя два столетия остался в России примерно на том же уровне.
Подписывайтесь на мой телеграм-канал: https://t.me/podosokorsky
Довольно основательный свод исторических сведений о четырех царствованиях российских императоров: Екатерины II, Павла I, Александра I и Николая I. Некоторые количественные данные устарели, но в целом до сих пор это добротный очерк о почти вековом периоде русского самодержавия – с 1762 по 1855 год. Книга в целом написана в сдержанной манере, но в ней есть забавные вкрапления мемуаров современников. Например, вот как исполнялись высочайшие приказы при Екатерине Великой, когда проще было заниматься явным абсурдом, чем не исполнить спущенную с самого верха бумагу.
«Екатерине <…> очень хотелось возбудить у донских казаков всеобщее презрение к их «преступному» земляку. Поэтому последовало высочайшее распоряжение совершить над избой Пугачева в Зимовейской станице «обряд огневого поругания жилища». Как нередко бывает, дело не обошлось без курьеза. Изба Пугачева давно была не только продана, но и перенесена на другое место – в станицу Есауловскую. Однако приказы отдаются для того, чтобы их беспрекословно выполняли. Избу у есауловского казака отобрали, перевезли в Зимовейскую станицу и поставили на старое место. После этого «палач» в красном фартуке поверх полушубка, в присутствии «священного чина, старшин и прочих жителей», по сигналу медного рожка, под треск барабанов совершил над трухлявой избенкой в два окошка, где родился и провел свою молодость Пугачев, «обряд огневого поругания»» (с. 62).
А вот о том, как при императоре Павле I были изъяты из обращения крамольные слова «гражданин» и «отечество»: «Павел был убежден в необходимости всеми средствами охранять русское общество от опасных идей Французской революции и поэтому предпринимал гонения на любые либеральные настроения и заморские вкусы. На всем протяжении своего царствования он душил малейшую искру свободомыслия. Еще в 1797 г. были закрыты все частные типографии и устанавливалась строжайшая цензура на русские книги. Одновременно с этим налагался запрет на французские моды. В 1799 г. были запрещены поездки молодых людей за границу для получения образования. Указ от 18 апреля 1800 г. объявлял: «Так как чрез вывезенные из-за границы разные книги наносится разврат веры, гражданских законов и благонравия, то отныне... повелеваем запретить впуск из-за границы всякого рода книг, на каком бы языке оные ни были, без изъятия, в государство наше, равномерно и музыку».
По именному распоряжению императора были изъяты из обращения слова «гражданин» и «отечество». И все это делалось с одной целью - истребить в России дух «мятежной» Франции. В 1797-1799 гг. запрещено 639 изданий, в том числе «Путешествие Гулливера», но пропущен Руссо! Цензуре подвергались и ноты Моцарта и Гайдна. Три цензуры учреждаются в Санкт-Петербурге, а также в Москве, Риге, Одессе и при главной таможне. Ошибки цензоров караются жестоко. Объем печатных изданий за четыре года павловского правления составил 875 названий, т.е. уменьшился на треть по сравнению с последними четырьмя годами правления Екатерины II» (с. 329).
Однако меня более всего интересовал 165-страничный раздел об Александровском царствовании. Приведу то, что показалось заслуживающим внимания. Просвещенный император Александр Павлович, как пишут авторы, так толком и не выучил русский язык – в этом он схож с Наполеоном, который также не освоил французский язык в должной мере. «Великого князя не научили даже родному языку как следует, до конца жизни он не мог вести по-русски обстоятельного разговора о каком-нибудь сложном деле. Таково было знакомство со страной, которой он в дальнейшем должен был управлять. В итоге воспитание Александра носило отвлеченный характер и не имело национальной основы. Великий князь стал для своего времени относительно образованным человеком, но совсем не знавшим собственной страны» (с. 430).
Провал деятельности т.н. «Негласного комитета» в начале царствования Александра мог быть связан еще и с тем, что с самого начала либерализм его членов был напускным, и они скорее поддакивали царю, чем пытались переубедить его. «В записках П.А. Строганова, которые он вел для себя о заседаниях Негласного комитета, есть признание в том, что идеи, которые высказывал сам государь на заседаниях, не всегда были основательны, но противоречить ему никто не решался» (с. 434).
Вместе с тем, представляется, что историки несправедливы по отношению к Александру, считая, что именно с его царствования в России расцвела пышным цветом чиновничья коррупция. «Создание министерств [в 1802 г.] привело к возникновению огромного бумажного делопроизводства. Отчеты, доклады, циркуляры и распоряжения стали теперь одним из главных средств управления. В результате этого выросли штаты чиновников, возникла незримая, но достаточно могущественная власть канцелярии и бюрократии, свойственная истории XIX в. Взяточничество, казнокрадство и произвол стали характерными чертами русской жизни» (с. 436).
Но в том, что уже тогда сформировались определенные словесные уловки, которые с успехом применяются и сегодня (вспомним о недавней инициативе правительства переименовать крайне непопулярные среди населения QR-коды в более нейтральные «справки о вакцинации»). Вот, к примеру, как дворяне обошли робкие антикрепостнические инициативы новоиспеченного императора: «В 1801 г. последовал указ, запрещавший печатать в «Санкт-Петербургских ведомостях» объявления о продаже крестьян без земли и с раздроблением семьи. Но закон был обойден находчивыми помещиками, поскольку после этого они слово «продажа» стали заменять словами «отдача в услужение»» (с. 437).
Развитие образования и просвещения при Александре было, главным образом, подчинено нуждам государственного аппарата в компетентных кадрах. «Правительство порой с большим трудом могло подыскать образованного человека даже на должность губернатора, не говоря уже о многочисленных вакансиях чиновников различного ранга в канцеляриях и конторах. Гражданский правительственный аппарат был заполнен в основном малограмотными служащими. В начале XIX в. даже в таких столичных учреждениях, как Заемный и Ассигнационный банки, встречались чиновники, которые с трудом могли поставить свою подпись. Такое же состояние дел наблюдалось и в армии» (с. 439).
Одной из причин сокрушительного поражения российской армии под Аустерлицем в 1805 году авторы считают бессмысленное изнурение войск «прусской» муштрой. «По требованию царя русские войска из России к Аустерлицу шли точно на учение, с барабанным боем, «офицеры были все под пудрою». Это ненужное изнурение войска, писал участник похода, «породило ненависть войска к сему государю и было первою причиною падения славы войск, которые в настоящей нужде, перенося все тяготы, умели сражаться и побеждать, видя заботу о себе Суворова, Румянцева и других полководцев»» (с. 457).
Странным кажется тезис о том, что «армия французов, находясь в Москве, не увеличивалась, так как прибывавшие с запада подкрепления не могли восполнить ее текущих потерь» (с. 496), хотя сами авторы отмечают, что в Бородинском сражении 7 сентября 1812 года Великая армия Наполеона потеряла 58 тысяч солдат и офицеров из имеющихся 135 тысяч (с. 489-490), а 19 октября из Москвы вышла уже 110-тысячная (!) армия французов (с. 496). Впрочем, ко всем этим цифрам военных соединений я давно привык относиться скептически – они довольно условны, и впоследствии слишком часто опровергаются и уточняются. Сейчас подобные данные, приведенные в книге, безусловно, являются устаревшими.
Есть в книге и явные неточности. Так, командующий первым отдельным пехотным корпусом русских войск на петербургском направлении генерал от кавалерии Петр Витгенштейн назван применительно к финальной фазе войны 12 года «фельдмаршалом» (с. 498), хотя чин генерала-фельдмаршала он получит только в 1826 году, уже после смерти и Наполеона, и Александра I.
Примечательно, что знаменитый Манифест Александра I «О принесении Господу Богу благодарения за освобождение России от нашествия неприятельского», изданный 6 января 1813 года (25 декабря 1812 года по старому стилю) и ознаменовавший окончание Отечественной войны, вновь напоминает об иронии истории в связи со сменой календаря. Так, октябрьская революция 1917 года произошла как бы в ноябре, а война 1812 года официально закончилась в начале 1813 (!) года. Хороший вопрос с подковыкой для современных школьников: «А теперь ответьте: в каком году закончилась Отечественная война 1812 года?» :)
Не обошлось в книге и без штампов. Например, авторы пишут, что «время его [А.А. Аракчеева] правления во второй половине царствования Александра I получило наименование аракчеевщины» (с. 518), но совсем не поясняют, когда появился и утвердился этот термин.
Довольно подробно в сравнении с остальными явлениями Александровского царствования в книге рассматривается движение декабристов. Многие из т.н. «декабристов» перешли в радикальную оппозицию из-за того, что их таланты и рвение к переустройству гражданской жизни оказались невостребованными правительством. Вот это и есть вечный парадокс российской политики: с одной стороны, власть постоянно сокрушается, что не располагает необходимыми кадрами даже для замещения высших и средних должностей, с другой, очень резко и жестко пресекают любые инициативы снизу. «Некоторые члены Союза писали царю о необходимости отмены крепостного права. До нас дошли сведения о таких записках декабриста Николая Тургенева, Александра Муравьева и др. Муравьеву царь повелел передать, что он «дурак, не в свое дело вмешивается»» (с. 544). Когда это читаешь, порой кажется, что уровень коммуникации власти с обществом и спустя два столетия остался в России примерно на том же уровне.
Подписывайтесь на мой телеграм-канал: https://t.me/podosokorsky