КАРАТЕЛИ НА ИЗЛОМЕ СУДЬБЫ
Есть приметы, по которым узнаются традиции южно-русской школы живописи. В картинах этого мастера, щедро рассеянных по музеям и частным коллекциях, прослеживается даже влияние его учителя, работавшего некогда в нашем Оперном театре, где еще функционировал барбут в годы, когда я писал «Чужую осень». Естественно, что за ее выход в те времена не могло быть и речи, главный герой книги - преступник, чего в советской литературе не могло быть по определению. Во времена агонизирующей перестройки мне было заявлено: роман не увидит свет до тех пор, пока в финале его герой не будет осужден. Затем требование издательства смягчилось: осужден автором хотя бы словесно, но и этого не случилось…
Воспитанные классической литературой на сказках для повзрослевших детей меня не понимали, как вообще можно приводит читателей к мысли: не ищите справедливости в этом мире, ее никогда не было и не будет, жизнь – не роман, где согласно законам жанра добро побеждает зло. Тот самый художник, между прочим, загремел в Сибирь в приснопамятном 1937 году. Вся его вина состояла в том, что он родился в 1937 году, когда его отца, пламенного коммуниста-ленинца, председателя колхоза зачислили во враги народа, но счастье улыбнулось ему во все 32 зуба. Председателя колхоза не поставили к стенке в индивидуальном порядке, а вместе с семьей отправили уже знаете куда.
В том самом году, когда сын реабилитированного председателя приехал в Одессу учиться на художника, произошел один вопиющий случай. Заловленный КГБ, приговоренный к расстрелу служивший фашистам каратель времен Великой Отечественной вопрошал в прошении о помиловании: как же так, за что, да, на моих руках кровь невинных советских граждан, но это же такие капли, если сравнивать с теми, кто и отдавал приказы о казнях, и сам стрелял куда чаще и гуще, как например мой тогдашний командир со своими соратниками, давшими показания против меня. Но их-то не расстреляли, прошу сохранить жизнь и мне, искуплю свои давние грехи ударным трудом на благо нашей великой Советской Родины. Все равно расстреляли. В отличие от тех самых кровавых сослуживцев, не просивших о помиловании.
Когда тех взяли и проговорили к высшей мере, каратель посчитал, что ему сильно повезло, он продолжал жить на свободе. Но когда карателя вычислили за преступления, у которых нет срока давности, высшей мерой наказания за них уже были не 25 лет лагерей, как при Сталине. И, если разобраться, тому самому председателю колхоза, его впоследствии ставшему художником сыну и остальной семье судьба на самом деле улыбнулась в 32 зуба, когда в 1937 году они очутились в Сибири…
Во многих местах, где лежали мои охотничье-рыбацкие тропы, доводилось видеть в густых травах все, что осталось от древних еврейских кладбищ, то есть фрагменты надгробий и могильных камней. И на родине отца одесского языка Рабиновича, и возле родного села того самого художника, где пытался отыскать следы одного легендарного воина, не проигравшего ни одного сражения, чья не воинская, а именно охотничья слава гремела некогда по всему христианскому миру.
Сегодня художнику уже за восемьдесят, но не стань его отец невинной жертвой сталинских репрессий, то в пятилетнем возрасте он бы упокоился со всей своей семьей в расстрельной яме, как и остальные жители еврейского местечка, затем ставшего украинским селом даже по названию, для чего пришлось изменить всего-навсего одну букву… В «Чужой осени» я не изменил ни одной буквы, не то, что не переписал финал, вероятно потому этот роман, с которым мне именно по такой причине сильно не повезло в восьмидесятые, затем неоднократно переиздавали...
Воспитанные классической литературой на сказках для повзрослевших детей меня не понимали, как вообще можно приводит читателей к мысли: не ищите справедливости в этом мире, ее никогда не было и не будет, жизнь – не роман, где согласно законам жанра добро побеждает зло. Тот самый художник, между прочим, загремел в Сибирь в приснопамятном 1937 году. Вся его вина состояла в том, что он родился в 1937 году, когда его отца, пламенного коммуниста-ленинца, председателя колхоза зачислили во враги народа, но счастье улыбнулось ему во все 32 зуба. Председателя колхоза не поставили к стенке в индивидуальном порядке, а вместе с семьей отправили уже знаете куда.
В том самом году, когда сын реабилитированного председателя приехал в Одессу учиться на художника, произошел один вопиющий случай. Заловленный КГБ, приговоренный к расстрелу служивший фашистам каратель времен Великой Отечественной вопрошал в прошении о помиловании: как же так, за что, да, на моих руках кровь невинных советских граждан, но это же такие капли, если сравнивать с теми, кто и отдавал приказы о казнях, и сам стрелял куда чаще и гуще, как например мой тогдашний командир со своими соратниками, давшими показания против меня. Но их-то не расстреляли, прошу сохранить жизнь и мне, искуплю свои давние грехи ударным трудом на благо нашей великой Советской Родины. Все равно расстреляли. В отличие от тех самых кровавых сослуживцев, не просивших о помиловании.
Когда тех взяли и проговорили к высшей мере, каратель посчитал, что ему сильно повезло, он продолжал жить на свободе. Но когда карателя вычислили за преступления, у которых нет срока давности, высшей мерой наказания за них уже были не 25 лет лагерей, как при Сталине. И, если разобраться, тому самому председателю колхоза, его впоследствии ставшему художником сыну и остальной семье судьба на самом деле улыбнулась в 32 зуба, когда в 1937 году они очутились в Сибири…
Во многих местах, где лежали мои охотничье-рыбацкие тропы, доводилось видеть в густых травах все, что осталось от древних еврейских кладбищ, то есть фрагменты надгробий и могильных камней. И на родине отца одесского языка Рабиновича, и возле родного села того самого художника, где пытался отыскать следы одного легендарного воина, не проигравшего ни одного сражения, чья не воинская, а именно охотничья слава гремела некогда по всему христианскому миру.
Сегодня художнику уже за восемьдесят, но не стань его отец невинной жертвой сталинских репрессий, то в пятилетнем возрасте он бы упокоился со всей своей семьей в расстрельной яме, как и остальные жители еврейского местечка, затем ставшего украинским селом даже по названию, для чего пришлось изменить всего-навсего одну букву… В «Чужой осени» я не изменил ни одной буквы, не то, что не переписал финал, вероятно потому этот роман, с которым мне именно по такой причине сильно не повезло в восьмидесятые, затем неоднократно переиздавали...