Интервью с актрисой Юлией Ауг
Ɔ. 2020 год «годом кино» не назовешь. Кино вообще нет. Впервые за девять лет мы не стали делать для него номинацию премии «Сделано в России».
Оно есть, просто его не выпускают.
Ɔ. Потому что это провал в прокате?
Да. И фестивалей, с прицелом на которые делалось это кино, либо нет, либо они ушли в интернет-формат — а это тоже провал. Такие фестивали, как Каннский, Венецианский, «Санденс», сейчас находятся в таком состоянии, что могут взять в свои программы только ограниченное количество фильмов. И, соответственно, посмотреть их на самом фестивале может очень небольшое количество зрителей, потому что введены ограничения на заполняемость залов.
Лично я снялась в двух фильмах, которые продюсеры в этом году не выпустили. Это «Общага» — режиссерский дебют известного оператора Романа Васьянова по книге «Общага на крови», и «Семья» — тоже дебютная работа Армена Акопяна и Дмитрия Тархова. Оба фильма не вышли в прокат, потому что продюсеры считают, что выпустить их — значит слить. Не собрать не только денег, но и внимания, не собрать необходимой критики, необходимого числа фестивалей и так далее.
Ɔ. С другой стороны, в этом году случился сериальный бум.
Да, причем бум очень хорошего сериального продукта, который выпускается на цифровых платформах. От того, что выходит на телевизионные экраны, он отличается в первую очередь сложностью сценариев.
Много лет я слышала от сценаристов, которые пишут для телевизора, что совершенно невозможно протолкнуть никакую интересную, сложную, многозадачную историю: редакторы считают, что зритель не поймет. И бедные сценаристы кромсали сценарии, создавая простейшие истории, которые с удовольствием будет воспринимать некая условная тетя, находящаяся в условной России — порождении воспаленного сознания редактора федерального канала. Десятилетиями мы делали телевизионный продукт для этой целевой аудитории. И тут пришли платформы, на которых есть серьезный запрос на сложные истории. Это могут быть комедии, драмы, мистика — но со сложными сюжетными ходами, с нетривиальными темами.
Ɔ. И наконец-то появилась политика.
Да. И опять можно курить в кадре, пить, ругаться матом. Наконец все снова живое, совершенно не ограниченное.
Кстати, сейчас по Первому каналу идет сериал «Доктор Преображенский», я играю там такую типичную еврейскую маму молодого пластического хирурга, которая постоянно причиняет сыну добро. И там есть сцена, которую было очень сложно сыграть. По сценарию, молодого, талантливого хирурга выгоняют с работы, он в полном отчаянии возвращается домой, к еврейской маме, и дальше должна быть сцена его бунта не только против системы, но и против мамы — его задолбало, что она следит за каждым его шагом. Дело происходит в Советском Союзе. Как было бы исторически точно и правильно снять эту сцену? Он приходит домой с дипломатом, открывает его, достает коньяк «Белый аист», пьет прямо при маме и закуривает сигарету. Но мы не могли этого снять, потому что пить, курить и ругаться с мамой нельзя.
Ɔ. И как решили?
В конце концов мы придумали, что, произнося свой монолог, он становится на колени перед журнальным столом и кладет на него голову, как на плаху. Но это надуманный ход. В реальности было бы так, как я говорила, но нам так запретили снимать. И это ненормально. На мой взгляд, это вредительство, направленное против реальной истории.
С приходом цифровых платформ и сложных сценариев, в которых герои думают, страдают, их разрывают противоречия, мы наконец возвращаемся к человеческому кино. И это правда счастье — работать в таком продукте. Я сейчас снимаюсь в сериале «Настя, соберись!». Там даже сама по себе идея гениальная: у героини сериала «осколочная личность», расщепление личности. В каждом из нас есть много субличностей. Это расщепление, внутренний раскол — результат множества психотравм, нанесенных людьми, которые тебя очень любят, которые тебе всю жизнь причиняют добро. И чтобы как-то гармонизировать свою жизнь, надо научиться договариваться с каждой из этих субличностей, и более того, их надо друг с другом примирить. И тогда, возможно, ты сможешь гармонично взаимодействовать с окружающим миром.
Уровень материала, уровень того, что можно играть на платформах, несравнимо выше, сложнее и интереснее, нежели то, что предлагается для телевизора. И это соответствует запросу зрителей, особенно молодых. Сегодня у них есть серьезный запрос на знание. Я это вижу по своей дочери и ее друзьям. Она постоянно слушает нон-фикшн — лекции Черниговской, Быкова, Хокинга, Зыгаря. Она переслушала всю «Историю российской империи» Акунина. И в ее окружении все такие — им интересно совершенствоваться, узнавать, разбираться, понимать. Условный сериал с Первого канала, снятый в духе «Она тебя любит». — «Нет, она тебя не любит». — «Нет, я тебя люблю», людям, которым сейчас по 20–25 лет, не продашь. Им интересно про то, что им больно, сложно, непонятно. И интернет-платформы как раз заняли эту правильную нишу сложного, умного, противоречивого кино.
Ɔ. В жизни театров ничего подобного не произошло.
Да. Ограничение на заполненность залов — это катастрофа. Когда смотришь со сцены в зал с пустыми местами, можно сколько угодно убеждать себя: «Это не потому, что ты плохо играешь, а потому, что пандемия», — но сознание все равно говорит: «Они просто не пришли». И с этим ничего нельзя поделать. Меня это уничтожает — по-другому даже сказать не могу.
Я четыре месяца провела в постоянных поездках. Самолеты и поезда забиты под завязку, ни одного свободного места. Люди перемещаются по всей стране, электрички битком. Но максимальная разрешенная заполненность театров — 25%.
Ɔ. Вам кажется, что это несправедливо?
Мне кажется, что это неразумно. Говорят, что в самолетах какая-то невероятная очистка воздуха. Допустим. Но до этого люди находятся в аэропорту, едут к самолету в автобусах, где стоят вплотную. Почему нельзя так же в театрах и концертных залах?
Ɔ. Потому что вы там развлекаетесь, а тут люди делом занимаются.
Давай будем честнее: потому что там зарабатывают деньги, а вы только просите. Мы вообще вас содержим. И мы, с одной стороны, вроде как вас не закрываем, но и никакой поддержки не оказываем — вы же работаете.
Но самое страшное не то, что страдают актеры и вся индустрия, а то, что зритель утрачивает привычку ходить в театр. Театр — это образ жизни, определенный образ мысли, восприятия. За те месяцы, когда люди не могут попасть в театр, на его место — в привычках, в характере — придет что-то другое.
Вообще из-за ковида во всем мире меняются базовые человеческие ценности. Изменяется веками складывавшийся код человеческих взаимоотношений. Тактильность в общении, возможность дотронуться до человека, оказаться близко к нему — это базовые, необходимые вещи. И вот сейчас этот вирус полностью переформатирует нас всех.
Ɔ. А что вы думаете об отношении к пожилым в связи со всем этим?
С одной стороны, нам говорят: относитесь бережней. С другой — я знаю огромное количество примеров, когда дети запирают своих родителей дома и просто никуда не пускают. И это уже не бережное отношение к пожилому человеку, а насилие над личностью. Нельзя пытаться сохранить жизнь человека ценой глубочайшей психотравмы.
Ɔ. Как вам дался период самоизоляции?
Мы все огромное количество времени проводили в интернете, в общении в Zoom, в видеоконференциях, снимая скрин-лайф-проекты, выпуская спектакли в Zoom, записывая бесконечное количество самопроб. Мы научились снимать себя на телефон, сами себе подыгрывать, даже без партнеров, выставлять сами на себя свет. Все это привело к тому, что технологиями овладели практически все, но одновременно это вызвало явную эмоциональную усталость. Когда пишешь те же самые самопробы, ты не понимаешь, какая реакция с той стороны — и это энергетически выматывает. После того как закончился карантин и у нас появилась возможность работать офлайн, я долгое время не могла записать ни одного даже крошечного эфира. Мне пишет какой-нибудь прекрасный человек: «Юля, поддержи акцию, нужно записать», — а я понимаю, что не могу, потому что я этим наелась вот так.
Ɔ. Возвращаясь к киноиндустрии: в начале этого года вы снялись в трех проектах с Михаилом Ефремовым. Как вы переживали все то, что с ним случилось потом?
Тяжело переживала. Мне кажется, все, что произошло, — это какой-то совершенно жесточайший результат стечения многих обстоятельств.
Ɔ. Пока шел судебный процесс, многие рассуждали о том, что эта история ударит по либералам: мол, посмотрите на себя, вот вы какие на самом деле.
По факту это и стало ударом. Мне кажется, что Путину очень везет. Это в буквальном смысле слова дьявольское везение, когда человеку в руки идут карты. И власти воспользовались этим везением на полную катушку. Вообще эта власть практически со всеми фигурантами всех громких дел делает самое страшное, что можно сделать, — уничтожает репутации. Именно это мы сейчас и видим.
Ɔ. К слову, о репутациях. В этом году Кирилла Серебренникова осудили условно по делу «Седьмой студии». Понятно, что это не тот итог, который имеет отношение к справедливости. Мы смирились?
Будем честными: да, мы смирились. Мы восприняли условный приговор как оправдание. Нас к этому приучили. Мы научились радоваться условным приговорам, которые выносят невиновным людям. Опять-таки, была проделана серьезная и успешная работа по уничтожению репутации.
Ɔ. В нашей стране важен институт репутаций?
Может быть, лично Кириллу Семеновичу и Алексею Аркадьевичу (Малобродскому. — Прим. ред.) это не очень важно. Но это работает.
Ɔ. Люди начинают думать, что дыма без огня не бывает?
Даже хуже. В сознании массового зрителя федеральных каналов и массового читателя соцсетей Кирилл Серебренников — вор. Люди не думают о том, что в этом случае условный приговор равняется оправдательному. Они думают: «Если бы это был обычный человек, ему бы за такую сумму дали реальный срок, а этих пожалели, они блатные».
Ɔ. Мне кажется, в наше время понятие «справедливость» не имеет силы. Здесь справедливости не добиться, можно только взывать к милосердию.
Абсолютно согласна. Такая «Капитанская дочка» Пушкина: пожалуйста, сжальтесь над нами, проявите милосердие. Справедливость как институт, как категория прекратила свое существование.
Ɔ. Как вы думаете, что будет происходить в России дальше? Путин не навсегда, трансфер власти начался, мы все это видим.
Я со своим сознанием существую еще в той прекрасной эпохе, когда люди могли совершенно спокойно жить там, где хотят. Я живу в таком дискурсе, когда человек является гражданином мира и ему не нужно нести ответственность за то, что в данный момент он живет в этой точке планеты.
Ɔ. Вы не умещаетесь в современную концепцию.
Я это прекрасно понимаю, но мне кажется, что пытаться соответствовать вот этому ущербному современному дискурсу — не лучшее, что мы можем себе позволить. У меня есть два дома — в России, где я живу, и на моей малой родине, в Эстонии. И я несу ответственность за те поступки, которые совершают обе эти страны. 18 декабря в Таллине будут вручать очередные гранты в сфере культуры, и мой новый проект получил поддержку. Эстония была первой страной в Европе, которая самостоятельно в 1941 году объявила себя juden frei — страной, свободной от евреев. Об этом раньше старались вообще не упоминать. Я буду делать об этом спектакль. И меня поддержал Фонд Сийма Калласа — бывшего премьер-министра страны. Это необходимое переосмысление своей историей, своих травм. У каждого народа их полно. И если их не проживать, если с ними не работать, страна растит монстров.
Ɔ. Это документальный спектакль?
Да, свидетельский спектакль, основанный на документах, воспоминаниях и так далее.
Возвращаясь к вопросу о будущем России — не думаю, что этот трансфер власти приведет нас к чему-то прогрессивному. Вряд ли нас ждут светлые времена прогрессивного развития. Скорее, это будет средневековье. Кто может прийти в результате этого начавшегося трансфера власти? Я говорю не о личности, а о типе.
Ɔ. Полагаю, это должен быть кто-то лояльный, управляемый. Для меня это, скорее всего, Лавров как типаж — взрослый, лояльный и при этом за нашу страну.
Это очень оптимистичный сценарий. Я думаю, что к власти придут силовики. У нас, как мне кажется, сейчас идет некое противостояние между Кадыровым и Шойгу. Мне очень не нравится эта перспектива, но я так это вижу.
Ɔ. Как оставаться в России при таких прогнозах?
Мне очень страшно оставаться. В 1930-х годах прошлого столетия, когда в Германии к власти приходил фашизм, а у нас тоталитаризм закручивал гайки, ни из Германии, ни из Советского Союза некуда было бежать — разве что в Америку. Мне кажется, мы сейчас живем в похожей ситуации, но даже и в Америку сбежать нельзя.
Ɔ. Почему?
Потому что там сейчас настолько неспокойно, нестабильно и непонятно, что нет смысла туда ехать, пытаясь убежать от того, что происходит в России.
Ɔ. Остался только эскапизм.
Да, внутренняя Монголия и Камбоджа.
Ɔ. Подводя итог нашему разговору: каким лично для вас был уходящий 2020-й?
Несмотря на все вышесказанное — очень хорошим. В этом году в моей жизни совершенно неожиданно появились два новых очень важных для меня человека, которые меня здорово поддержали.
У многих людей моей профессии сейчас почти нет работы. У меня, напротив, в этом году ее больше, чем за последние пять лет. И я очень рада, что большое количество качественных проектов, в которых я участвую, выйдет именно на цифровых платформах.
Больше текстов о политике и обществе — в нашем телеграм-канале «Проект "Сноб" — Общество». Присоединяйтесь