Проблема датировки смерти князя Игоря
Летописная дата смерти Игоря (945 г.) принята в историографии практически безоговорочно, словно она высечена на его могильной плите. Существующие уточнения, как правило, незначительно отличаются от летописной датировки. Например, Г.Г. Литаврин настаивает на ноябре 944 г., полагая, что Игорь отправился за «древлянской» данью сразу после заключения мира с греками (Литаврин Г.Г. Древняя Русь, Болгария и Византия в IX – X вв. // IX Международный съезд славистов. История, культура, этнография и фольклор славянских народов. М., 1983. С. 68). Однако в действительности 945 г. — это всего лишь дата окончания правления Романа I Лакапина (свергнутого в декабре 944 г.), на что указывал еще А. А. Шахматов. К слову сказать, смерть вещего Олега (912 г.) точно таким же образом приурочена в летописи к окончанию правления Льва VI (Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX – XII вв. М., 2001. С. 262 – 263).
Получается, что летописец, не располагая подлинными датами смерти первых русских князей, «хоронил» их вместе с византийскими императорами, чьими современниками они являлись по русско-византийским договорам. Замечу в скобках, что несколько иначе в «Повести временных лет» высчитана дата смерти Рюрика (879 г.), которая обусловлена тем, что в этом году «скончася великий круг», ведущий отсчет от первого года царствования Михаила III. Великий круг солнца — термин пасхальной таблицы, означавший двадцативосьмилетие, включавшее семь високосных годов (Полный православный богословский энциклопедический словарь. Т. I. СПб, б. г. (репринт: М., 1992). С. 939).
Поэтому вслед за летописцем необходимо выслушать Константина Багрянородного. Его свидетельство имеет чрезвычайную ценность как современника событий.
Вот что пишет Константин, повествуя о снаряжении русской торговой флотилии, ежегодно отправлявшейся в Константинополь: «[Да будет известно], что приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы [лодки-однодеревки] являются одни из Немогарда, в котором сидел [сидит*] Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии, а другие из крепости Милиниски [Смоленска], из Телиуцы [Телича], Чернигоги [Чернигова] и из Вусеграда [Вышгорода]».
* У Константина «сидел», но правильнее, по-видимому, все же «сидит». Обоснованным выглядит замечание А.В. Назаренко, что имперфектом «сидел» греческий переводчик неудачно передал древнерусский аорист «седе», которым русский собеседник Константина выразил всего лишь факт вокняжения сына Игоря в Немогарде: «Святослав седе в Немогарде» (и продолжает там сидеть) (Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 277).
Над трактатом «Об управлении империей» Константин Багрянородный трудился с 948/949 по 952 г. (Древняя Русь в свете зарубежных источников. М., 2000. С. 95; Литаврин Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь. С. 204). Филологический анализ текста показывает, что глава 9 «О росах», содержащая процитированные выше строки, входила в число первых тринадцати глав, подвергавшихся неоднократному редактированию и потому обработанных автором позже всех прочих разделов, то есть в 951/952 г. (Константин Багрянородный. Об управлении империей (текст, перевод, комментарий) / Под ред. Г.Г. Литаврина и А.П. Новосельцева. М., 1989. С. 24, 26).
Зададимся вопросом: кто из двух русских князей — Святослав или Игорь — являлся для византийского императора действующим «архонтом Росии» на тот момент, когда он выводил их имена на пергаменте? Ведь этот отрывок можно понимать двояко, смотря по тому, кем считать Святослава — главным его героем или второстепенным персонажем, упомянутым лишь в связи с Игорем. С одной стороны, мысль Константина вроде бы может быть выражена так: в Немогарде (вопрос о локализации этого спорного топонима пока оставим в стороне) княжил (княжит) сын умершего архонта Игоря Святослав, нынешний правитель «Росии». И, принимая во внимание летописное сообщение о смерти Игоря в 945 г., это место необходимо читать именно так. Но ведь император мог иметь в виду и совсем другое: у ныне живущего архонта Росии Игоря есть сын Святослав, который княжил (княжит) в Немогарде. Какое прочтение правильнее?
Безусловно второе. Чтобы в этом убедиться, достаточно заглянуть в другой трактат Константина — «О церемониях», где между прочим говорится о двух приемах в императорском дворце княгини Ольги (957 г.). Обращает на себя внимание, что в глазах императора легитимным правителем Русской земли тогда была «Эльга Росена», неоднократно поименованная архонтиссой, в то время как Святослав представлен нетитулованной особой, а его послы («люди Святослава») в списке посольства росов поставлены на предпоследнее место. Ошибки и какие бы то ни было двусмысленности здесь исключены, поскольку речь идет об официальном приеме. Но если в 957 г. пятнадцатилетний Святослав в глазах византийского императора еще не был «архонтом Росии», то он тем более не мог быть им в 951/952 г., когда Константин заканчивал работу над рукописью «Об управлении империей». И главное — если бы в то время, когда Константин писал и редактировал «русскую» главу этого сочинения, Игорь был уже мертв, в тексте, как явствует из книги «О церемониях», несомненно стояло бы: «Сфендослав, сын Эльги, архонтиссы Росии». Невозможно представить, чтобы византийский император пять-шесть лет пребывал в неведении относительно смерти Игоря, так как, по его же свидетельству, торговый караван киевских русов ежегодно появлялся в Константинополе, а согласно договору 944 г. личности русских купцов удостоверяла княжеская грамота. Перемена прописанного в ней имени «архонта Росии», конечно, не могла остаться незамеченной, ибо никто больше самих русов не был заинтересован в своевременном оповещении византийских властей о смене правителей в Киеве. Константин должен был узнать о смерти Игоря не позднее наступления следующего навигационного сезона на Днепре.
Между прочим, сам же император оставил свидетельство своей переписки с Игорем после 946 г. В том же сочинении «О церемониях» приведены формуляры обращения василевса к варварским владыкам. Грамота к русскому князю имеет заголовок: «Послание Константина и Романа, христолюбивых василевсов ромеев к архонту Росии». Сын Константина Роман II был официально провозглашен соправителем отца на Пасху 946 г. (Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. С. 223 – 227). Следовательно, для иллюстрации византийско-русского дипломатического этикета Константин выбрал из своего архива какой-то документ второй половины 940-х гг., адресованный по-прежнему «архонту Росии», а не «архонтиссе Росии». От предположения, что этим «архонтом» мог быть малолетний Святослав, нужно отказаться по вышеприведенным соображениям. За все время своего правления Константин общался только с двумя верховными правителями Русской земли: «архонтом Игорем» и «архонтиссой Эльгой».
Итак, летописная дата смерти Игоря противоречит тому факту, что еще в 951/952 г., Константин Багрянородный числил русского князя среди своих здравствующих современников. С учетом свидетельств Константина Багрянородного смерть Игоря должна быть приурочена к началу 950-х гг. — возможно, к 951/952 г. или при более осторожном подходе — к промежутку между 951 и 955 гг. (Ольге нужно оставить хотя бы год на усмирение «древлян» перед ее поездкой в Константинополь в 957 г.).