Новая Газета: Историк русско-украинских отношений — о книгах «Весна народов» и «Тень Мазепы»
Новая книга историка Сергея Белякова «Весна народов. Русские и украинцы между Булгаковым и Петлюрой» тесно связана с его книгой 2016 года «Тень Мазепы. Украинская нация в эпоху Гоголя» (обе вышли в АСТ, «Редакция Елены Шубиной»). Сюжет «Весны народов» — от начала XX века, сопоставления «российской» и «австрийской» Украины, взятия и оставления Галиции — через самоопределение весной 1917-го, честную и страшную историю Гражданской войны (на Украине количество противоборствующих сил и подсчету поддавалось с трудом) — к началу 1920-х, когда в Кремле уже чертят карту СССР.
А «Тень Мазепы» много шире заявленной темы. Книги эти (обе — страниц по семьсот) лучше читать последовательно. В первой автор спокойно и тщательно разбирает слои и сюжеты русско-украинских, украинско-русских отношений. Демонтирует легенду. Показывает: блаженного полного слияния не было. Ни в 1660-м, когда боярин Василий Шереметев, полководец погибающего войска, писал воеводам Барятинскому и Чаадаеву:
«А в Киеве и Чернигове… великого государя ратным людям быть не у чего… козаки отступили, городы крепки не будут, только людей потерять».
Ни в XVIII веке, в семье просвещенных дворян Капнистов. Ни в письмах Гоголя и «черноокой Россет». Ни в гостиной славянофилов Аксаковых.
Беляков спокойно демонтирует и локальные легенды. О гибели «сотен тысяч козаков» при строительстве Петербурга, например. Но не скрывает действительно страшное: разгром Батурина, столицы Мазепы, А.Д. Меншиковым в 1708 году.
Автор показывает: не «две силы» сходились в этих землях: без «польского вопроса», без «еврейского вопроса» понять историю Украины невозможно. Показывает медленную трансформацию городов и системы образования. Очерчивает многие десятки судеб — и целый спектр типов национального самоощущения на этой земле.
Чтение захватывает. Вычитанное — отрезвляет.
«Весна народов» столь же беспристрастна. И актуальна. Беглый очерк становления промышленной Новороссии с ее интернационалом. Этнический состав городов, очень отличный от хуторов, сел, станиц. Бездарное решение «национального вопроса» во взятом Львове — и явная чужеродность беженцев из Галиции еще благополучному населению Российской империи, их страдания в «новом Отечестве».
И далее: весна 1917-го, когда «романтическая влюбленность в свой край… соединилась с раздражением, отталкиванием от всего «российского» (по свидетельству русского философа Василия Зеньковского). Когда военный инженер имперской выучки, стоя чуть не у Графской пристани, впервые в жизни выдыхал: «Козацьке море!»
Любопытные данные: какими видела границы Украины Рада 1917 года. Очень смешные и горькие страницы о поведении различных делегаций в Брест-Литовске перед заключением мира 1918 года. Гражданская война во всей ее жути — и пестроте противоборств. Лица: Грушевский, Скоропадский, Петлюра, Махно, Деникин…
И финал книги: подмороженная большевиками империя начала 1920-х. Преображение героев петлюровщины в преподавателей школы красных командиров. И даже разговор участников Недели украинской книги в Москве в феврале 1929-го с тов. Сталиным о «Днях Турбиных».
Впрочем, о «зрелых 1920-х» на Украине Беляков почти не пишет.
Крик и хрип разных правд в книге говорят более всего о предельной сложности русско-украинского, украинско-русского вопроса. Об очень практической необходимости знать и понимать историю соседства, пограничья, встреч этносов по всему огромному периметру России.
Сергей Беляков рассказал «Новой газете» о своей дилогии.
— Когда вы начали исследовать эту тему?
— У меня, как и у большинства жителей России, интерес к Украине проснулся за чтением «Вечеров на хуторе близ Диканьки». В детстве. Изучать национализм, национальную идентичность начал в университете. А в конце 2012 года я купил на ярмарке Non/fiction прекрасную книгу «Записки о Южной Руси» Пантелеймона Кулиша. И там же, тогда же прочел впервые в оригинале «Гайдамаков» Шевченко. Поэма поразила. Необыкновенно музыкальные стихи о страшном восстании — Колиивщине, о массовых убийствах, которые гайдамаки устроили на Украине XVIII века. И я понял: настало время изучить именно украинскую идентичность и русско-украинские отношения. Поставить и решить вопрос: была ли украинская нация в эпоху Гоголя? Или это более позднее явление? Или более раннее?
— Так — две ветви восточного славянства или две нации?
— Отметим: речь не о политической, а об этнической нации. О двух нациях. На мой взгляд, разделение русских и украинцев — процесс. Он начался во второй половине XIV века и более-менее завершился в XVII веке.
Связи между Западной Русью и Восточной Русью никогда не прерывались. Но во второй половине XIV века Западная Русь переходит под власть Великого княжества Литовского. Начинается процесс разделения.И эти 300 лет врозь оказали, видимо, решающее влияние. Уже на рубеже XVI–XVII веков людей «из этих земель» на Московской Руси называли черкасами или хохлами. И относились к ним как иностранцам. А с другой стороны, формировались стереотипы, связанные с понятиями «москаль», позднее — «кацап».
Само появление экзоэтнонимов — хохол, кацап, москаль, черкас — уже говорит о том, что люди смотрят друг на друга как на чужих.
— Вы показываете в «Весне народов»: революционные надежды весны 1917 года быстро стали надеждами на самоопределение народов. Вскоре бывшую империю накрывает общее озверение. Чем обусловлен взрыв? Он не кажется этническим…
— Я вижу ключ вот в чем. Падение монархии и, по сути, исчезновение старой России привело к исчезновению большинства старых системных связей. Остались самые фундаментальные связи, которые не могла разрушить революция: семейные и национальные, этнонациональные.
И вот они и выходят на первый план.
Я цитирую воспоминания Юрия Тютюнника, будущего петлюровского генерала, а в этом эпизоде — еще русского поручика. В марте 1917 года он вернулся из служебной командировки в Симферопольский гарнизон.
Солдаты его приветствовали по-украински. Тютюнника это потрясло больше, чем падение самодержавия, — к нему обратились на украинском: солдаты видели в нем сначала соотечественника, а уж затем офицера.
В Гражданскую войну, мы знаем, и классовая идентичность осталась. Но этническая идентичность стала одной из тех составляющих, которые во многом определяли поступки людей, их настроения, подвиги, преступления.
— А как объяснить скорость трансформации? Или нескольких трансформаций за 10–15 лет? Вот 18-летний Александр Довженко в цепи гайдамаков штурмует завод «Арсенал», охваченный большевистским восстанием. А вот 30-летний Довженко снимает фильм «Арсенал» о героизме восставших.
— Национальное чувство у Довженко появилось, видимо, задолго до революции. В частности, чувство протеста против того, что родной язык считается простонародным, что им нельзя пользоваться «в обществе». Поход в национальную украинскую революцию не удивляет. Довженко был одним из многих интеллигентных молодых людей украинского происхождения, захваченных этой волной.
И дальнейшая судьба понятна. Он, как и многие, был украинским националистом, потом советским украинским националистом, потом был вовлечен большевиками в строительство СССР и советской культуры.
— В чем же главная ошибка «национальной политики» Российской империи? И в чем тогда ошибка Советского Союза? Он-то усердно пестовал национальные языки и культуры.
— Мы сами себе и друг другу задаем вопросы, на которые так и не смогли ответить политики, дипломаты, ученые…
Я полагаю, что ошибкой была столь твердая ассимиляторская политика, особенно заметная при Александре II, Александре III. С ограничениями на использование «малороссийского наречия», как тогда называли украинский язык. Эта политика во многом толкнула украинских националистов в объятия Австрии, где можно было основывать и украинские кафедры, и гимназии, и партии. И антирусский характер украинского национального движения был во многом этим предопределен.
Что касается советского периода… В «Весне народов» часто упоминаются Ленин, Сталин, реже — Троцкий. И я сам с удивлением смотрю: Ленин у меня часто фигурирует как положительный герой.
— Да, как разумная сила. Хотя книга беспристрастно показывает уровень озверения страны в Гражданскую. Достойный принцип вы декларируете и выдерживаете: говорить о зверствах красных только по свидетельствам красных. А о преступлениях петлюровцев, махновцев, белых — по их источникам.
— Я думаю, надо стараться отрешиться от своих политических и национальных симпатий и антипатий. Последнее возможно не до конца, первое — более-менее… Я совершенно не коммунист, но где-то вынужденно хвалю коммунистов. Хотя говорю и о многочисленных их преступлениях. Например, при взятии Киева войсками Михаила Муравьева в январе 1918 года.
— Тут уж я всего один абзац процитирую: «По свидетельству комиссара станции Киев-II Товарная Франца Ивановича Вишневского, случалось, что расстреливали просто прохожих с чистыми руками».
— …Но если вернуться от Михаила Муравьева, который все-таки последовательным ленинцем не был (и вообще не был большевиком), к политике будущих победителей, то… Ленин был человек, бесспорно, очень умный. Мне кажется, было и рациональное зерно в его решении национального вопроса.
Другое дело, что огромный порок ленинской национальной политики: она проводилась во многом за счет интересов русских, великороссов. За это ему нет прощения.
Но уважение к правам, интересам, культуре других народов — это хорошо. И это помогло продлить союз еще на 70 лет.
— На нашей памяти, союз народов «слинял в один день».
— Если бы сталинский режим был другим, если б не было массовых репрессий, если б не было голода начала 1930-х, когда погибли миллионы, пострадали десятки миллионов… Не только на Украине. Хотя Украину, конечно, этот голод поразил страшно.
— В Казахстане в коллективизацию погибло около 40% сельского населения. Как погибали раскулаченные русские крестьяне на «великих стройках» Сибири… Ох, да ведь сотни страниц об этом написаны.
— Голод был и на Урале. …Так вот: если бы не другие черты советской системы, которые в конце концов привели Советский Союз к краху, то национальную политику советского периода можно было бы признать разумной. Она все-таки продлила союз, подарила нашим народам еще 70 лет совместной жизни.
Но национальный вопрос никогда не исчезал и в СССР. Это как неустранимый вирус: при ослаблении организма он активизируется и губит его. А когда организм здоров и силен, вирус может дремать.
Рознь была, но могла довольно долго не доходить до серьезных открытых конфликтов. В том числе — рознь русско-украинская.
— «Весна народов» завершается в начале 1920-х. Вы цитируете речь Сталина на X cъезде РКП(б) в марте 1921-го: «Ясно, что если в городах Украины до сих пор еще преобладают русские элементы, то с течением времени эти города будут неизбежно украинизированы». Будет ли третий том? О национальной политике 1920-х? О коллективизации? О голодоморе и голоде в других землях СССР?
— Пока нет. Пока я хочу ограничиться событиями столетней давности: они тоже интересны. И актуальны.
Я пишу сейчас вновь о национальной идентичности, но в ином контексте. Это будет книга о Георгии Эфроне, сыне Марины Цветаевой, и его друге, будущем литературоведе и переводчике Дмитрии Сеземане, «Парижские мальчики в сталинской Москве».
— Как встретили вашу русско-украинскую дилогию читатели?
— «Весна народов» только что вышла, еще не знаю отзывов. Реакция на «Тень Мазепы»… в целом положительная. На Украину книга попала, ее сначала даже закупали, но быстро перестали — по известным причинам. Зато знаю, что было пиратское издание в Белоруссии. Оно продавалось там, но в большей степени — на Украине.
— Как «пиратское»?
— Пиратское. Я видел экземпляр: мелкий шрифт, мягкая обложка, иллюстраций нет. Но и цена в три раза ниже московского издания.
Мне пишут читатели с Украины. Очень разные. И те, у кого абсолютно украинское самосознание, даже при абсолютно русских корнях. И те, кто сейчас чувствует себя… примерно как Михаил Булгаков в Киеве 1918 года.
Кто меня невзлюбил за «Тень Мазепы», так это многие русские националисты. А среди них было немало моих друзей.
— То есть книгу вашу они признали подрывной и вредоносной?
— Вроде того. А меня — украиноманом, украинофилом, украинствующим, заукраинцем. Я не «украинствующий» и не «заукраинец», но если у нас, чтобы попасть в смутьяны, достаточно признавать объективный факт существования украинской нации… ребята, вы сильно ошибаетесь.
И не можете взглянуть со стороны на себя, когда такие вещи говорите.
Тем не менее со многими и русскими, и украинскими знакомыми я сохранил добрые отношения. Просто «украинский вопрос» мы с друзьями обычно не обсуждаем.
— В «Весне народов» десятки персонажей. Кто вам симпатичен?
— Все-таки Павел Скоропадский. И его окружение. Его министр просвещения, историк Николай Василенко, не закрыл ни одного русского учебного заведения. Просто начал рядом открывать украинские.
Владимир Иванович Вернадский входил в окружение гетмана.
— Вернадский — тамбовский помещик, тамбовский земец…
— И полтавский тоже. Вернадский помнил, что его далекие предки были козаками, относился с уважением к украинскому национальному движению без его крайностей. Радовался развитию украинского языка, украинской литературы.
Идея гетманской Украины — Украина без русофобии, русско-украинский компромисс, возможность развития украинской культуры при сохранении связей с культурой русской. Беда в том, что эта программа оказалась совершенной утопией. И была она никому не нужна.
Не нужна украинским националистам, для которых Скоропадский и его сторонники были просто русскими генералами. Не нужна русским, которые смотрели на русского генерала, ставшего украинским гетманом, как на предателя. Но все-таки сравните: Скоропадский или Петлюра? Скоропадский или Троцкий и Ленин?
Да, увы, гетман с ними был несопоставим по способностям. Он не был пассионарием. Но дело не только личных качествах.
Трагизм той эпохи — в том, что разумный национальный компромисс оказался никому не нужен.
— А мы к нему придем? Вы сравниваете свою тему с отношениями Англии и США. Была война за независимость и взаимное ожесточение, но есть и нынешнее твердое союзничество.
— Со временем — да. Убежден. Есть Североатлантическое партнерство. Когда-нибудь будет и партнерство трех восточнославянских стран. Не худой мир (он возможен и сейчас), а отказ от взаимных претензий. И амбиций.